– Хорошо спалось? – с легкой улыбкой спрашивает Леонар.

Вижу, что мама как бы невзначай тычет его в бок локтем, но в конце концов решает подлить масла в огонь и, соединив слово с делом, сообщает, указывая на мою щеку:

– У тебя там подушка отпечаталась. В виде, – она наклоняет голову, – большой буквы «игрек».

– И еще слюнка течет по…

– Леонар! Она хоть немного поспала, уже хорошо! – улыбаясь мне, говорит Камилла. – Но все же надо заняться делом, если мы хотим принести Амандине чего-нибудь вкусненького.

– Сейчас, только умоюсь, сотру эту слюнку, уберу след в виде…

– Игрека! – хором заканчивают старички, пристально глядя на мою щеку.

– Спасибо, мама. Спасибо, Леонар. Я быстро, Камилла, скоро приду тебе помогать.

Когда я снова спускаюсь, у Камиллы готовка в самом разгаре – лимонные эклеры и «Париж-Брест», судя по тому, что в духовке подрастает кольцо из заварного теста. Вся кухня благоухает растопленным маслом, пралине, лимоном и сахаром, чистое наслаждение. Убедившись, что Камилла повернулась ко мне спиной, тянусь к кастрюле с легким, воздушным лимонным кремом, мой палец уже там – и тут раздается голос, от которого я вздрагиваю.

– Не трогай! Если хочешь принести пользу, протыкай эклеры, которые лежат на столе, чтобы я могла их начинить.

– Но как это тебе удается? У тебя глаза на затылке? Ты на самом деле не девушка, ты… мутант!

– У меня всего два глаза, и я не мутант. Просто я тебя знаю, только и всего!

Неохотно вытаскиваю палец из кастрюли и иду к столу, прихватив с собой нож и намереваясь взяться за работу. И тут я замечаю миску с кремом для торта. Бросаю взгляд на Камиллу, которая стоит у плиты. Вдруг мне повезет, и я смогу…

– И мой крем пралине тоже не трогай!

– Да я ничего такого не делала!

– Не делала, но собиралась, а я не хочу, чтобы ты испортила мои шедевры.

Для порядка ворчу, но берусь за дело, стараясь забыть о том, что через несколько часов мне предстоит встретиться с тем, чего я больше всего боюсь.

Мы входим в больницу Сен-Мало и направляемся к лифтам, чтобы подняться в родильное отделение. Сердце у меня отчаянно колотится, и я стараюсь обуздать панику, завладевшую мной, как только мы вошли. Дыши, Люси. Дыши. Несмотря на мои старания, воспоминания выходят на поверхность. Мгновенно сменяя друг друга. Запахи, напомнившие мне день, когда я пришла в больницу рожать Колин. Этот страх перед неизвестностью, тревога будущих матерей, которых раздирают нетерпение – поскорее бы увидеть своего малыша, – и ужас (как он пройдет «там»?) Еще немного – и я почувствую схватки, которые терзали меня часами.

Мой живот их не забыл, он сжимается от болезненных воспоминаний, кладу на него руку и почти удивляюсь тому, что он плоский, все такой же пустой.

Я снова оказываюсь в сегодняшнем дне. Стою перед дверью.

– Входим? Ты готова?

Голос Камиллы вернул меня к действительности, и я уставилась на нее, как на привидение. Явно заметив, что мне страшно, она берет меня за руку, крепко сжимает, но не торопит, ждет. Я глубоко вздыхаю и, решившись, толкаю дверь, стараясь, как могу, скрывать, что пальцы у меня дрожат.

Амандина в ночной рубашке со звездочками склонилась над колыбелькой, стоящей справа от нее, она полностью поглощена созерцанием своего новорожденного ребенка. Я была на ее месте. Меня точно так же это завораживало. Я не могла насмотреться, и не верила своим глазам, и была преисполнена гордости от осознания, что этого ребенка «мы сами сделали». Услышав, что дверь отворилась, Амандина поворачивается к нам. Несколько секунд смотрит широко раскрытыми глазами, будто сомневаясь, что на самом деле видит меня, потом начинает плакать. Всхлипывая, она вытирает щеки и шепчет, жестами показывая мне, чтобы я подошла ближе.

– Боже мой! Простите, это все гормоны! Не могу удержаться, но… я так счастлива, что вижу тебя, Люси, и?..

– Знакомься, это Камилла! Она живет вместе с нами.

И больше не сдерживая себя, я бросаюсь в ее распахнутые навстречу мне объятия и прижимаю Амандину к своей груди. Мне не хочется ее отпускать, и, окруженная теплом ее рук, я чувствую, как прорывает плотину, слова льются потоком:

– Знала бы ты, как я за тебя рада и как по тебе скучала.

– Спасибо. Спасибо, что пришла. Ты себе и представить не можешь, как это меня трогает.

Мы наконец размыкаем объятия, утираем слезы и смотрим друг на дружку, одновременно плача и улыбаясь, а потом наши взгляды устремляются к крохотному существу, которое просыпается в своей колыбельке и двигает ручками. Амандина берет младенца со всей нежностью, на какую способны матери, прижимает к сердцу и шепчет:

– Ку-ку, любовь моя. Люси и Камилла, знакомьтесь, это Ева.

– Здравствуй, Ева. Какая ты красавица!

Ее опущенные, почти прозрачные веки, маленькие, тоненькие пальчики, носик, розовые губки – все в ней невероятно совершенно. И когда я вижу их вместе, то снова начинаю плакать, но уже по-другому. Я так радуюсь за Амандину, и ребенок на руках у матери – это безумно трогательно, а еще больше меня волнует взгляд, которым Амандина смотрит на дочь.

Этот взгляд меняет всю жизнь. Этот взгляд навсегда соединяет двоих. Этот полный доверия взгляд.

«Я всегда буду рядом с тобой» – вот что говорит этот взгляд.

Не стану утверждать, что мне не больно, я бы соврала, сказав это. Но, несмотря ни на что, я могу радоваться за подругу и любить ее. Амандина с трудом отрывает взгляд от дочери, смотрит на меня.

– Хочешь подержать ее на руках?

И тут меня накрывает, будто холодным душем окатывает. Перехватывает горло, я невольно делаю шаг назад. Мое тело явно говорит за меня. Я не могу, мне страшно, я боюсь. Боюсь призраков и воспоминаний. Боюсь этих слишком быстро забытых ощущений, этих рефлексов, которые могли бы вернуться, этого материнского порыва, который может растерзать мне нутро.

Хуже того. Душу.

Амандина, конечно, замечает мое смятение.

– Прости, прости меня, это было бестактно с моей стороны.

– Нет, это ты меня прости. Я… я пока не могу.

Камилла, стараясь отвлечь нас от этой темы, достает коробки, в которые мы уложили эклеры и «Париж-Брест», предлагает Амандине.

– Мы подумали, что вам обязательно надо восстановить силы после родов, и принесли немного выпечки.

Амандина, которая любит поесть, не заставляет себя упрашивать, хватает эклер и сует в