Поднимаю на Камиллу глаза, полные слез, и вижу, что и у нее слеза ползет по щеке, мы одновременно всхлипываем, она протягивает мне платок, я прикладываю его к глазам, потом утираю нос.

Камилла обвивает меня руками и дает мне выплакаться у нее на плече. Голова у меня горит, сердце пылает, слезами не потушить пожара внутри. Но я чувствую странное облегчение и странное освобождение, как будто спали оковы. После долгого молчания Камилла шепчет, снова устраиваясь на диване.

– А я решила сделать аборт… Теперь я лучше понимаю твою реакцию, почему ты меня избегала, спасибо, что поговорила со мной. Мне так жаль и так грустно, что тебе пришлось жить со всем этим. Теперь я знаю, что у Карины, когда сказала, что потеряла дорогое существо, ты говорила о Колин.

– Прости меня, Камилла, за то, что я так поступала. Мне совсем не хочется, чтобы ты думала, будто я на тебя злюсь из-за того, что ты сделала в шестнадцать лет. Ты имела право на аборт, и это вполне понятно в твоей ситуации… просто меня это вернуло к моему горю, к моей собственной утрате, хотя обстоятельства были совершенно другими, это напомнило мне о том, что я была матерью, о моем ребенке, моей Колин. Мне всегда странно слышать ее имя… «Колин». Оно перекатывается под языком, мне всегда так это нравилось.

И с жалкой и благодарной улыбкой я прибавляю:

– Спасибо тебе за то, что выслушала меня. Я впервые после трагедии обо всем этом рассказываю. Мама все время была рядом, ей известны малейшие подробности, как, собственно, и Лионелю, и я говорила про Колин с Леонаром, но… но до сегодняшнего дня мне никогда не удавалось найти слова и по-настоящему рассказать о том, через что я прошла.

– Я уверена, что Леонар сказал тебе что-нибудь вроде «слово – лучшее лекарство для души» или «надо говорить, чтобы стало лучше, слова исцеляют человека».

– До нашей поездки к Карине я бы посмеялась и напомнила ему: «Делайте, как я говорю, но не делайте, как я».

Мы улыбаемся, все еще взволнованные тем, чем только что поделились друг с дружкой, и тут возвращается мама. У нее нюх на эмоции лучше, чем у любой ищейки. Взглянув на чай и печенье, она замечает:

– Сладкое и чай – лучшие друзья признаний между подружками. Да, я знаю, для тебя еще и алкоголь.

Мы киваем, и я говорю, что теперь Камилла знает все. Мамино лицо светлеет, она смотрит на нас и слегка кивает, как будто одобряет мое решение доверить Камилле мою тайну. Мама знает, как трудно мне было говорить на эту тему, и прекрасно понимает: эта новость свидетельствует о том, что я сделала шаг вперед.

Может быть, наконец настало время двигаться дальше.

Разговор был трудный, и я ухожу к себе в комнату отдохнуть. Спустившись к ужину, вижу, что мама, Камилла и Леонар собрались в гостиной и шепчутся, сблизив головы. При моем появлении они вздрагивают. Да что это с ними? Поскольку я их знаю, мне это кажется подозрительным, и я, прищурившись, наставляю на них обвиняющий палец.

– Ну, что здесь происходит? Что у вас за секреты? Я начинаю беспокоиться, что вы еще замышляете?

Леонар в нерешительности поглядывает на маму, она ободряет его кивком, он несколько секунд пристально, тревожно и озабоченно в меня всматривается и, наконец, отвечает:

– Амандина родила.

Глава 20. Надо что-то придумать

Леонар смотрит на меня. Мама смотрит на меня. Камилла смотрит на меня.

Я стою неподвижно. И уже не улыбаюсь.

Каждый раз, как мне покажется, будто я сделала шаг вперед, жизнь снова меня испытывает и заставляет отступить. Люси, ты готова? В самом деле? Люси, ты проработала горе? Жизнь продолжается, Люси.

Она идет вперед.

И ты иди вперед.

Я иду, но иду к двери.

– Может, кому-нибудь пойти следом за ней, а то как бы она не пошла проверять, теплая ли вода, – всполошился Леонар.

– Думаю, ей просто надо немного пройтись. Она вернется, когда будет готова, – отвечает мама.

– Она намного сильнее, чем мы думаем… – прибавляет Камилла, и это последние слова, которые я слышу перед тем, как захлопнуть дверь.

Возвращаюсь, когда уже совсем стемнело, понятия не имею, сколько времени я ходила. Все тело так ноет, что я даже не чувствую ни пронизывающего холода, ни ледяного дождя, от которого коченеют лицо и руки. На самом деле я уже вообще ничего не чувствую. А мне хотелось бы, чтобы физическая боль заставила меня забыть о душевной, хотелось бы, чтобы она на нее навалилась и одолела, как Давид Голиафа, чтобы она ее парализовала. Я давно не боюсь телесных ран. Мозг выдает куда больше кошмаров.

Все, чего мне хочется, – утопить свои эмоции в пене этих волн, которые яростно ударяются в мол и разбиваются о бетон.

Я чувствую себя лужей. Я и есть лужа.

Во всяком случае, прямо сейчас перед входом в «Малуиньер» у меня под ногами растекается лужица ледяной воды, она растет и расширяется, пока я стою у двери, дав себе пару минут отдышаться перед тем, как присоединиться к остальным. Они, должно быть, изводятся от ожидания.

Я не ошиблась – войдя в гостиную, застаю там маму, Леонара и Камиллу. Плюхаюсь на диван, с волос у меня течет вода.

– Мне надо выпить.

Леонар как раз потягивает выдержанный виски, он щедро наливает того же и мне. Первую порцию я выпиваю залпом, виски обжигает мне горло, и я морщусь. Вторая тоже обжигает, но я уже не морщусь. Ставлю стакан, поднимаю глаза на друзей и заявляю:

– Завтра пойду в больницу навестить Амандину.

Я выгляжу очень уверенной в себе, но чувствую себя торфяным болотом, зыбким, вязким и ненадежным. Все, похоже, считают, что мысль отличная, я вижу это по маминой улыбке и по выражению лица