Велосипед для Ромки купил в Иркутске. Ровно через месяц вернулся в Магадан. Купить билет на рейс до Мыса Шмидта в Магадане не получилось. Вечерним самолетом улетал знакомый геолог. Он согласился захватить упаковку с велосипедом.

Событие обязано созреть, прежде чем ему случиться. Толкаясь в аэропорту, повстречал улетающего в Москву поэта Пчелкина. Знаком он мне по книгам. Работал поэт на областном радио. Видел его на Чукотке. Прошли в буфет. Мужику нравилась его известность. Заслуженно узнают. Лобастый, ясноглазый и широкий душой, поэт Пчелкин понял без долгих объяснений мои мысли о газете.

— В Хасынской газете нет фотокора. Смогешь?

— Смогу, — заверил. — Вырос с фотоаппаратом в руках.

— Диктуй адрес и данные. Вызов пришлю на экспедицию. До встречи в Хасыне.

Ночью проводил Пчелкина на московский рейс. Утром удачно попал на «грузовик» Полярной авиации. С посадкой в Певеке ИЛ-14 вез груз на Мыс Шмидта.

Рабочий понедельник. Ромка в детском саду, Эрика в Управлении.

Поднялся к экономистам. Встретился на лестнице геолог, с кем отправил упакованный велосипед. Не успел он его передать. Живет в многоэтажном доме рядом с Управлением. Принес велосипед в кабинет геофизиков.

Эрика не ждала. Пуржило в тундре. Из кабинета экономистов на мой зов вышла быстро. Бабы переглянулись. «Предмет вожделения объявился». Рада и Эрика. Видно.

— Ждет велосипед, — тон такой, будто вечером простились.

— Сегодня получит своего «конька-горбунка».

— Привез? — впервые стала заметна в ней нежность. — Вот ключ от квартиры. Отдыхай. Ванну прими. Жди Ромку из садика.

Велосипед в упаковке. Трехколесный. Рассчитал на перспективу. Подростковый. Надувные шины. Подрастет, на двух колесах поедет. Только где? Коридор барака коротковат для езды. В однокомнатной квартире из комнаты в кухню? Летом хорошо кататься по набережной каменистого мыса.

Из мебели в квартире диван да кресло-кровать для Ромки. Мебель имеется в продаже на складах «Военторга». На кухне холодильника нет. Стол и электроплита. Вход в ванную из кухни.

Велосипед блистал никелированной поверхностью, солидно темнел зеленой рамой, благостно издавал запахи машинного масла. Зубчатые покрышки колес тянуло потрогать. Черные, остро пахнущие резиной и детством. Памятен первый велосипед. Мама откладывала с получки отца три месяца, прежде чем купили. В возрасте Ромки поехал впервые на взрослом велосипеде под рамой. Отец ездил на работу на этом велосипеде на Мелькомбинат, где работал грузчиком. Постоянно ждал отца с работы и велосипед.

Плескаться в ванне расхотелось. Привез колбаску, тресковую печень в банках, ветчину и сыр. В Арктике обычные продукты. Накрыл стол, ждал, волновался.

В последнее время в душе творилась неразбериха. Существовал некий притягательный центр. И этим духовным центром являлась Якутия. Из Арктики материк видится на другом конце света. В Заполярье притяжение этого духовного центра ощущалось слабо благодаря удаленности. В Иркутске же власть этого притяжения оказалась сильна. Я как бы забыл там Эрику, постоянно тосковал по жене. Жил в другом измерении, по иным часам и минутам от землян. Без настоящего и прошлого, одним днем. Не воспринимал за реальность потерю семьи. Верилось, на Индигирку вернусь после сессии. Эрику начал «ощущать» в Магадане, когда вырвался из внутренней орбиты этого центра духовного притяжения.

Не без удивления обнаружил, что дело, за которое взялся, бесконечно. И дело это, как неизлечимая тоска, жило во мне и тянуло жизненные соки. Не падкий на вещи и деньги, вдруг обнаружил в себе эгоизм, какой не ожидал. Страдал, но делиться временем ни с кем уже не желал. Эрику и Ромку этот эгоизм не касался. Приятно заботиться о женщине, которую чрезвычайно ценишь. Дорожил и отношениями с Людмилой. Приятно заботиться о Ромке. Родным детям отцовская любовь не досталась. Нашла выход к этому мальчишке.

Ромка от порога бросился в распахнутые руки. В шубейке, лисья подростковая шапка. Глаз не видно. Стащил зубами варежку, поддел козырек. Открылся рыжий чуб, выпуклые глазищи веселого тигренка. Он и походил на тигренка дальневосточного. Шумно сообщил, протягивая к моему лицу кулачок с оттопыренным пятым пальцем.

— Во! Дома мама не позволяла мне носить их в кулачке. Я их в садике сжимал! — обнял меня, а сам потянулся посмотреть в комнату: там стоял «конек-горбунок».

— Куда понес снег. В валенках? — остановила мать Ромку, кинувшегося к велосипеду. — Разденься!

Стянула песцовую шапку, расслабилась станом под распахнутой дубленкой. Оперлась плечом на дверной косяк. Отдыхала после перенапряжения пуржистой улицы. Ходить в пургу приходится в наклон и на ощупь. Пурга разыгралась порядком. Снега на одеждах принесли много. Эрика тоже залюбовалась велосипедом, радовалась за сына. На трех резиновых шинах, на блестящих никелем ободах — спицами к оси, велосипед и вправду смотрелся сказочным «коньком-горбунком». Наполнял каким-то особенным смыслом и светом пустоты углов комнаты.

Принял из ее рук сумку с покупками. Прошел к кухонному столу, сгрузил на стул. Стол занят ужином. Отварить рожки осталось.

Заглянула на кухню. Не выдала удивления накрытому столу. Вернулся. Помог снять дубленку. Подставил ей стул. Стянул плотные в голяшке торбаза. Эрика скрылась за створкой шифоньера и стала переодеваться в домашний халат.

Ромка вкатился на велосипеде в кухню. Задиристо жал пальчиком рычаг велосипедного звонка. Круглая крышка звонка сверкала серебром и тренькала на весь дом.

Из ванной Эрика вышла посвежевшая, с прической. Молодая хозяйка. В общаге не посверкаешь голыми лытками, в тапочках на босую ногу, в халатике. Холодно. Каждый прячется в ракушке условностей.

Тяга к Эрике не искупала губительной тоски по Якутии. За письменным столом обреталось равновесие и наслаждение от осмысленного труда. Пропадала «благодать». Ощущал под собой грешную землю. Усмехался: «Зачем выдумывать? Эрика. Ромка. Грешная жизнь. Пиши».

После ужина Эрика стала укладывать Ромку. Привычный гулять в такое время в общежитии, мальчишка не стал противиться. Покружил на велосипеде в центре зала и уперся колесом в кресло, на котором спит.

Эрика привычно раскинула кресло и застелила бельем. В ванной комнате упруго хлестала из крана струя воды, набиралась ванная. Приготовился уходить в общежитие. Думалось о рукописях на рабочем столе в круге света от настольной лампы. До ломоты в теле желалось покоя, одиночества рядом с океаном. Его звериное дыхание не пугало, наполняло душу силой и особым смыслом. Решил не заходить в общежитие.

Ромка позвал.

— Нагнись, — попросил.

Приподнялся, обхватил кольцом рук шею. Зашептал на ухо:

— Живи у нас. Мы тебя ждали.

Такого участия к себе от Ромки не ожидал. Понимание нужности давило. Хотелось свободы.

В Иркутском Союзе писателей прозаик Дмитрий