И остывает осень, осиротевшая горными гусями и болотной птицей. Холода надвигаются, как неминуемая старость.

Безлюдье на сотни верст. Жил бы, не умирая, тысячи лет…

Изрядно похолодало. Давление атмосферы поднялось. Пашню рыхлого тумана утянул гранитный массив. Слышен стал шум воды на перекатах. Жалко рушить торжественную тишину. Ружейные выстрелы пушкой долбят.

— Медведь теперь к зимовью не подойдет, — утешил Людмилу, которая жалела подстреленных зайцев.

— Варенья из охты, — решила она, — дочурке вашей наварю.

От зимовья далеко не уйдешь. На случай вертолета. Могут подобрать оказией. Людмилу, решил, отправлю воздухом. Ей собирать диплом, отчеты прошлогодние по участкам в спецхране. Допуск к секретным документам выдается Управлением. Жена поможет.

Выберусь на дизельном вездеходе. В партии работает друг Володя Прусаков, геолог. Родом из Канска. Земляк. Явились на Индигирке в один год. В одном бараке в Райцентре нужду терпим в старом общежитии полевиков. Охотники, рыбаки. Спелись, как братья.

Тягач уйдет с водораздела после вертолета с людьми.

Володя сопровождает гусеничный тягач. По ходу охотится. Готовит запас мяса и рыбы. С Колымы привозили бочками хариус, вяленого чира и сига. Делились вареньями. В декабре добывали лося. Выезжали на зимники. Жены наши дружат, дочки — погодки, в один садик водим. Интересно живется.

Погода сроки расставит. Сообщит Володя по рации. Стоянка на седловине — распадок проезжий для гусеничного тягача. Имущества мало. Тягач не перегрузим. Володя согласился, стороной не прокатится.

Печка гудела на мороз

Граниты открылись. Громадой подпирали звездное небо. Тесно двоим в зимовье, разминуться негде. Без внутреннего потолка можно ходить в рост. Бревна в стенах сухие, накалились жаром. Людмила раскинулась во сне поверх белого вкладыша. Нары высокие. Нас разделяет стол. Пламя свечи колышется. Маячат на бревнышках стен светлые пятна и тени. Дышится сосновой серой.

Спит Людмила, душно ей, тяжко мается во сне. Рука плетью свисает до земляного пола, пробует поймать прохладу: сжимает, разжимает пальцы, обиженно хнычет во сне, замирает. И все повторяется.

Меня тревожат мысли, близость женщины, очарование студенткой.

Зимовье в полумраке от огарка свечи. Алые глазки поддувала мигают. Стоячок печной трубы в дырочках от коррозии. Пламя несется. Светлячки — на стенах, мелькают на лодыжках Людмилы, на голенях, колени подломлены. Непозволительно разрушать красоту отношений мужчины и женщины. Теряется тайна, высовывается рыло банальных блудных утех. Третью неделю мы вдвоем. И пока «дров не наломали».

Вспоминаю о тетрадке в рюкзаке. Письмо Наталье получилось правдивое. О варенье, которое Людмила наварит для дочурки Шуни. Упомянул о справке, коль таковая потребуется. Написалось о студентке с чувством. И ни слова люблю жене…

«Исповедь тетради» захватила необыкновенной и счастливой благодатью. Показалось, жена склонилась над головой, отгородила свисающими волосами свечу. Пламя мигнуло, и огарок погас.

Толкнул ладонью дверь. Темень за порогом. Яркие звезды в далеком космосе. После выхлопа жара в проем двери в зимовье заструилась ночная прохлада.

Укрепил в подставке высокую свечу. Затворил дверь. Дрова в печке сгорели, и жар от железа увял. Положил пару полешек. От алых пятнышек в дырочках дверной заслонки в зимовье живее.

Однажды она обмывалась в палатке горячей водой из тазика. Я случайно вернулся из похода к гранитам. Видел ее всю. Хмыкнул и вышел. После чего она укладывалась в свой спальный мешок. Ходила в просторной палатке, накинув рубашку «жениха».

Палатки ставил всегда устойчиво. Собирал каркас из жердей. Скреплял гвоздями. Натягивал брезент. Делал всегда крепкий стол для чертежной доски. Печку устанавливал на гравийной основе из ручья, чтобы мох не обугливался, горелым не воняло. Настилал полы из тесаного накатника, мыться удобно. Сам купался в горных реках.

Сердился на Людмилу, знал, чем могли такие «помывки» закончиться. Любила плескаться она в теплой воде после маршрутов.

— Не искушай во мне зверя, — требовал.

Мне нравилась Людмила. Любовался ее молодостью, восхищался природой тела. Не в женской власти что-то изменить.

— Привыкла к вам, как к брату, — дразнилась она, не остерегаясь греха.

— И не стыдно?

— Не стыдно, — Людмила доверяла.

«Ядреная девка. Кровь с молоком…»

Гнал мыслишки беспощадно.

От написания письма устал, выбрался на воздух. Над головой необъятный звездный космос. Долина Иньяли широка. Гигантская рогатка. Слияние рек двух водоразделов.

Огненный столб вылетает из трубы кинжальным оранжевым пламенем, искры рассыпаются и гаснут. Тяга в трубе на мороз. Воздух прозрачен, мерцают звезды.

Над кромкой далекого водораздела ослепительным ртутным свечением вспыхивают зарницы. В какой-то момент кто-то невидимый и сильный раскинул рыбацкую небесную сетку. Полярное сияние! Для северо-востока Якутии редкое явление. И начала эта сетка волноваться светло-зелеными крупными ячеями. Звезды рассыпались лесными светлячками.

Бросился в зимовье и подгреб Людмилу. От сна тяжелая и безвольная, она не понимала, чего от нее хотят. Повел за порог, на улице подхватил на руки.

Полярное сияние безмерное и высокое от горизонта до горизонта. Судорожно и переливчато светится. Небесный ловец перебирал светящийся невод руками. Уводил подкрылки сетки к водоразделу. Доменное зарево за водоразделом изливалось, будто лава из жерла вулкана. Звезды мельтешили сверкающими юркими рыбками в зеленой сетке сияния. И выскользнули, рассыпались на прежние точки.

Судороги Полярного сияния слабели и постепенно угасали. Затаилось и космическое пространство в искристой росе звезд. Бездонное и всеобъемлющее, как темное отражение водоема.

— Ах, — выдохнула Людмила, — все проходит.

Рассвет близок. Мы не спим. Людмила в спортивных шортах и рубашке хозяйничает. Замешивает в кастрюльке на воде затируху из муки и яичного порошка. Потом печет лепешки в кипящем подсолнечном масле в раскаленной чугунной сковородке. Дверь из зимовья распахнута.

Я вспоминаю о письме жене.

— Послушаешь?

— Письмо вашей жене?

— О тебе…

Она вытирает руки, укрывает стопку лепешек в остывшей сковородке. Из чайника дополняет мою кружку.

— Теперь можно. Слушаю.

— Это же рассказ!

— Не подумал как-то.

Дровишек в печь не подкладываю. Тепла от стен хватает. Людмила дремлет, прикрыв глаза тыльной стороной кисти. После прослушивания моего рассказа жене, она увидела себя моими глазами.

Дверь распахнута. Пишу в общую тетрадь. Пламя свечи дергается, ручка подрагивает в пальцах. Спешу закрепить впечатления от Полярного сияния, не получается. Нервничаю. Психанув, бросаю ручку. За порогом синеет. Видятся за полянкой острова. Шагаю за порог. Даю волю телу, разламываю сутулость зимовья.

Мрак ночи растворился в бледной синьке рассвета. Земля девственная и прекрасная, как при сотворении мира. Солнце за горизонтом еще глубоко. Пики гранитных гор освещены зарей за хребтом, горные вершины в тени на фоне просторного и чистого неба.

На жухлой траве вокруг зимовья, в островах на черных листьях,