С этим справились без лишней суеты. Теперь – к мостам. Предстояло взорвать три моста. Два были почти рядом, а третий в стороне, довольно далеко отсюда. Разделились на две группы. Возле ближних мостов старшим я оставил Панкратова, сам отправился к дальнему. Встретиться условились на опушке леса.

По свежевыпавшему снегу лыжи скользят легко. Ночь долгая, но время надо беречь. Ещё не известно, что у нас впереди. Хотя начало как будто удачное.

До моста добрались за час. Знали: он больше двух первых, и его охраняют. Но сколько мы ни наблюдали, никаких охранников не заметили. Что это? Хитрость? Или часовые просто-напросто сбежали греться. Подождали ещё. Потом, взяв с собой двоих бойцов – остальных оставил для прикрытия, – я спустился под мост. По-прежнему тихо, ничего подозрительного. Аккуратно закладываем ящик с динамитом, заводим механизм. Через полчаса мост разлетится. Выбравшись на берег, вздыхаем с облегчением.

Однако где же немцы? Враг не так глуп, чтобы бросать такой мост на произвол судьбы.

Ждём на краю леса, спрятавшись за деревьями. Кажется, прошла целая вечность, а взрыва нет. Неужели что-нибудь напутали в темноте? Смотрю на светящиеся часы. Оказывается, в запасе целых пять минут.

Отсюда мост едва различается. Там никаких признаков жизни.

– Товарищ гвардии старший сержант! – шепчет один разведчик. – Смотрите, кажется, часовой.

Теперь и я вижу. Вот он, не спеша, подошёл к мосту. Только бы следов не заметил. И буран улёгся.

Внезапно раздался сильнейший грохот. В небо рванулся столб пламени. Мы на радостях бросились обниматься.

Назад летим, как птицы: тяжёлого груза на нас нет. Вот когда песни петь во всё горло. Кажется, что лес тоже поёт. И мелодия как будто знакомая. Чу, да это же «Томление»! Вижу перед собой улыбающуюся Муслиму, и от этого на душе становится ещё радостней.

Так добежали до своих. Они слышали взрыв, поздравляют нас.

– А как у вас дела? – спрашиваю.

Вместо ответа друг за другом прогремели два взрыва. Жму товарищам руки.

Снова пошёл снег. Немного потеплело. А, может, после быстрого бега только показалось, что потеплело?

В разведке трудно сказать, какая опасность вас подстерегает и где она. Пробираясь краем низины, мы внезапно угодили под огонь. На западном склоне видна какая-то деревня. Там гитлеровцы подняли тревогу, открыли беспорядочную пальбу. Нас взяли в кольцо. Дело плохо: деваться некуда. Мы заняли круговую оборону, приняли бой. Силы явно неравны. Утром наши пойдут в наступление. Хорошо бы продержаться несколько часов.

На белом снегу отчётливо виден каждый гитлеровец. Их не одна сотня, а нас всего шестнадцать. Но мы не испугались. За полчаса уложили двадцать, а то и тридцать фашистов. Враг, похоже, собирается воспользоваться своим численным превосходством и взять нас живьём. Не выйдет!

Приметив группу подступавших к нам врагов, Панкратов метнул гранату, я по одному расстреливаю их из автомата. Другие тоже не зевают, бьют без промаха.

Но нет, не дождался я своих – пуля пробила мне грудь. Теряя сознание, я слышал, как Панкратов сообщил по цепочке о том, что я ранен, и приказал прочим раненым по возможности ползти вниз по откосу. Что было после, я не знаю…

Очнулся я на полу в какой-то незнакомой избе. Светало, окна окрасились в сероватый цвет. Рядом Панкратов. Сначала я не узнал его, так он был изувечен, догадался лишь по голосу. На столе керосиновая лампа. Где мы – не могу понять. Сознание то возвращается ко мне, то я снова проваливаюсь куда-то.

– Гут, гут, – произносит немецкий офицер, склонившись надо мной. – Нам известно, чем вы занимались… Когда советские войска начнут наступление? Какие части воюют против нас?

Я молчал.

На столе какие-то склянки. Кажется, они немало потрудились, чтобы привести меня в чувство. Панкратов стонал, похоже, его долго мучили.

– Ваш товарищ всё нам рассказал, – продолжал гитлеровец мягко. – Не хотите ли подтвердить его показания? Подумайте. Если хотите жить, расскажите нам всё.

– Мы Родину не продаём, – сказал Панкратов внятно.

– Что, что?! – гитлеровец приблизился к Панкратову, но тот затих. Видно, потерял сознание.

«Значит, не сказал!» – подумал я. Ничего другого от Панкратова я и не ожидал.

– Мы верны Родине! – сказал я. Мне показалось, что после моих слов Панкратов шевельнулся.

– Когда русские пойдут в наступление? Время? Ну, быстро говори!

Вопросы гитлеровца доносились до меня откуда-то издалека, будто эхо, затерявшееся в чёрном тумане. Я молчал. Вдруг тело моё дернулось – к нему приложили раскалённое железо. Вокруг рычали, бранились какие-то голоса. Проваливаясь куда-то, я услышал звуки знакомой песни, перед глазами встала Муслима. Лицо у неё грустное. Чтобы утешить её, я говорю что-то, но в голове разом всё спуталось от нестерпимой боли: меня снова жгли раскалённым железом.

Гитлеровец всё повторял и повторял одни и те же слова, видно, его торопили. Он часто смотрел на часы.

– Смотри, смотри, сволочь, последний твой час настаёт.

Панкратов тихо лежит с закрытыми глазами.

– Будете говорить?! – взвизгнул фашист. – Или мы бросим вас в огонь!

Нас выволокли во двор. Здесь горел огромный костёр.

– Ну! Спрашиваю в последний раз…

Я молчал. Я был далеко, возле Муслимы. «Милый мой Малик, – говорила она, – я так верю в тебя!» Да, да, верь, Муслима. Я не предам!

Я тихонько окликнул гитлеровца.

– Мне трудно говорить, – прошептал я.

Фашист быстро наклонился надо мной. Тогда я собрал остатки сил и плюнул в его мерзкую рожу.

– Собака! – проговорил я.

Гитлеровец выхватил пистолет и выстрелил в меня. Но я всё ещё был жив.

Вдали громом раскатилась канонада нашей артиллерии. Её удары грохотали празднично и торжественно. Гитлеровцы сообразили, в чём дело. Последовала быстрая команда, и нас, двоих советских разведчиков, бросили в бушующее пламя…

Никогда уже не узнаем мы, чем кончилось великое наступление нашей армии под Москвой, как подрывались на заминированном нами поле фашистские танки и солдаты. Не известно нам и то, что одного раненого нашего разведчика подобрали солдаты соседней части, а на месте нашего последнего боя полегло с полсотни вражеских солдат. Склонив обнажённую голову над нашими обгорелыми телами, обо всём этом скажет комиссар. Но ничего уже нам узнать не дано.

Мы шагнули в бессмертие.

Пройдут годы. Пройдёт много, много лет, на земле восторжествует счастье – коммунизм, а нам всё ещё будет девятнадцать. Многие поколения, глядя на воздвигнутые нам памятники, скажут:

– Они жизни не пощадили в борьбе с фашизмом. Это они избавили людей от рабства.

Иной славы нам и не надо.