Только разведчикам отдыхать некогда. Дни заполнены подготовкой к предстоящим боям. Сегодня впервые обошлось без учений. Тем не менее приказано никуда не отлучаться.

Последнюю неделю держатся морозы, ночью температура падает очень низко. Хорошо хоть много снегу, ветру его уже не сдуть.

Наступая, мы смутно представляли, что делалось за нами, путь лежал только вперёд. Однако бойцы, побывавшие в тылу, уверяли: следом идёт огромное войско – леса и деревни заполнены солдатами, которым не терпится схватиться с врагом. При виде искорёженной немецкой техники, брошенной у дороги, новобранцы обычно кивают понимающе, а у самих в глазах тревога: как там, на фронте, не очень ли страшно? Задавать такие вопросы прямо они, разумеется, не спешат – кому хочется прослыть трусом! – зато рассказы о боях слушают внимательно. Мы, видавшие виды фронтовики, посмеиваемся, глядя на них; ничего, думаем, вот пощипают вас немного, всё и узнаете.

Я докурил папиросу и пошёл в соседний дом к Муниру. Возле двери остановился, не веря своим ушам: звучала… музыка! Смотрю на одетые в иней деревья и кажется: музыка исходит от них. В жизни не приходилось слышать мелодии нежней. Я-то считал, что огрубел на войне. А тут прислушивался к божественным звукам и чувствовал, как оттаивает душа. Ведь это чудо, волшебство какое-то! Вот красота, которая неподвластна гитлеровцам. Ни разрушить, ни сжечь её невозможно! Вон как она торжествует, как плывёт по приумолкнувшему лесу, возносится к солнцу, будит волю к жизни…

Мунир в последнее время чувствовал себя неважно, однако идти в медсанбат отказывался. Я шёл проведать его и проститься. Ночью уходим на задание. Его решено не брать.

Мунир лежал на нижней полке двухъярусных нар и заводил патефон. На бледном, заметно осунувшемся лице задумчивость. В доме один, товарищи куда-то вышли. Увидев меня, он просветлел.

– Вот не думал, что на передовой можно так весело проводить время! – воскликнул я, стараясь придать голосу больше бодрости. – Как ты тут, поправляешься?

– Проходи, Абрек. Я уже давно тебя поджидаю. Слышал, снова в путь-дорожку собираетесь, а я вот, как последний лентяй, на перине валяюсь, – усмехнулся он невесело.

– Поправляйся, работа будет. Музыка-то откуда? – спросил я, желая отвлечь Мунира от грустных мыслей. Я хорошо понимаю его состояние. На его месте, наверное, тоже скис бы. – Красиво! Прямо за душу берёт.

– Не знаю, Абрек, как это у тебя получается, ведь душа-то у тебя из камня, – Мунир улыбнулся. – А это ребята для меня в хозвзводе раздобыли.

– Нет ли татарской пластинки? Что-то на родные напевы потянуло.

– Неужели сандугач вспомнил? – Мунир приподнял правую бровь. – А у меня, признаться, до сих пор нос ломит. Ведь ты меня тогда чуть без носа не оставил. Видно, крепко засела в сердце заноза.

– Прости, – улыбнулся я, – ведь я его самую чуточку пощупал.

– Давай я гранатой так же легонько пощупаю твой, а? – Мунир снова приподнял бровь. Он был рад мне. Настроение у него улучшалось. – Ну и как, пишет она тебе? Спасибо, хоть приветы передавать не забывает. На большее уже не надеемся.

– Пишет, – я не умел скрыть свою радость. Да и как её скроешь?

– Ты, Малик, счастливчик. Хорошая девушка тебя любит. А я не нашёл вовремя подруги. – Лицо Мунира помрачнело. – Ты ведь знаешь, я умел дружить с девушками, а сердца так никому и не преподнёс на блюдечке… А всё ты, вредный Абрек, виноват! Я за несчастный свой нос опасался. Всё думал, как стану по «Швейцарии» какую-нибудь красотку прогуливать, втянут меня в кусты да наподдают опять…

– Ну что ж, бережёного, как говорится, и бог бережёт. Только советую много на эту тему не распространяться, иначе люди не поверят, что ты минёр-разведчик.

– Ерунда. Меня только одно огорчает: соловушки нет у меня.

– Не горюй, твоя соловушка тебе же и достанется. Вот увидишь, пока мы тут воюем, замечательная девушка для тебя подрастёт.

– Так-то оно так, да сейчас тяжело. Представь, что нет у тебя Муслимы. Каково тебе было бы, а? Несладко. В такой войне, как эта, по-моему, только настоящая любовь может помочь человеку выстоять… Видал, каким философом я заделался? Не одному тебе философствовать, мы тоже кое на что годимся. В особенности, когда болеем.

– Да, это ты хорошо сказал. А на вопрос мой всё же не ответил: есть что-нибудь татарское?

– Ладно, слушай.

Мунир завёл патефон и сменил пластинку. Полилась красивая мелодия знакомой песни «Томление». Истомилась душа, соскучилась, истосковалась! Песня всё во мне всколыхнула, перевернула вверх дном…

Мы проиграли пластинку четыре раза подряд. С каждым разом песня будила какие-то новые, доселе неведомые струны души. Никогда не слушал я её с таким наслаждением. Я был счастлив!..

В дом вошёл боец и сказал:

– Товарищ гвардии старший сержант, вас срочно вызывает командир.

Я поднялся, обнял на прощание Мунира и вместе с нарочным поспешил к командиру.

Как я и ожидал, он звал меня, чтобы дать задание.

Дождавшись темноты, отправились. Шестнадцать человек. Все в белых комбинезонах. За плечами тяжёлые вещмешки. В них противотанковые и противопехотные мины, динамит. Идём на лыжах по мягкому снегу, петляя сквозь кустарник, друг за другом в сторону немецкой обороны. Задача ясна: заминировать пути отступления врага, взорвать мосты. До утра надо управиться – ровно в семь наши пойдут в атаку.

Остановились в траншеях на передовых позициях, прислушались. Немцы изредка трещат из автоматов, постреливают ракетами. Это справа, а левее – тишина. Мороз покрепчал – скрипит снег. Нам это не страшно, одежда что надо, а вот у фрица, наверное, зуб на зуб не попадает. На ноги он наматывает тряпьё, голову кутает старыми платками. Может, и автоматом-то трещит для того только, чтобы другие знали: он живой пока, не до смерти окоченел.

Выбравшись из траншеи, снова встаём на лыжи и уходим в ночь. Сверху пялятся на нас звёзды. Здесь более или менее спокойно, сюда мы уже наведывались. Проходит десять минут, двадцать, тридцать. Теперь не слышно автоматов. Бежим ещё полчаса. Вот когда стало тепло. Можно считать, что передний край немецкой обороны преодолели благополучно.

Посыпал снежок. Мы ему рады: буран заровняет наши следы окончательно. Попробуй тогда, разыщи разведчиков!

Выходим на дорогу. Где быть минам противотанковым, а где – противопехотным, известно заранее. Знаем также, какие