7

Мы перешли в наступление. (Наконец-то!) Не час, не день и не неделю гоним мы врага от Москвы, а больше двух недель. Оставляем на виду куски фанеры с торопливой надписью: «На дороге мин нет»… Освобождены десятки деревень, Истра и Волоколамск. Я веду речь только о нашем направлении. А ведь на подступах к Москве их было много. И вот вся эта мощная лавина широким фронтом неудержимо катилась на запад, в то время как хвалёная, превознесённая до небес гитлеровская армия бежала! Бежала без оглядки, бросая всё – раненых, оружие, боеприпасы. Это было не организованное отступление, продиктованное необходимостью войны, а самый настоящий драп. Грязные замёрзшие вояки под напором наших войск едва уносили ноги! Вдоль дорог грудились обгорелые, побитые снарядами и бомбами, а то и просто брошенные впопыхах танки, автомашины, пушки. Фашисты, выкуренные в декабрьские морозы из тёплых домов, не знали, где укрыться. По дорогам тянулись колонны пленных, наши солдаты сотнями и тысячами вели их в тыл. Глядя на них, в голову невольно приходит мысль: «Эх, сыпануть бы из автомата за все страдания и муки нашего народа!» Но мы, стиснув зубы, проходим мимо, потому что солдаты, побросавшие оружие и поднявшие руки, сдаваясь на милость победителей, – это уже не армия.

Временами враг огрызается, дерётся отчаянно. С такими разговор ведёт оружие, а у него, известно, язык один: не щадить никого.

Устаём. В день продвигаемся до десяти километров. Но усталость усталости рознь, как бы тяжело ни было, наступление вдохновляет солдата – ему не терпится увидеть родную землю освобождённой.

Вчера гитлеровцы засели в одной деревне на заранее подготовленных позициях и неожиданно оказали яростное сопротивление. Мы дважды атаковали деревню, и оба раза безуспешно, потеряли много бойцов. Когда стемнело, я попросил командира отпустить меня в деревню на разведку. Там, где невозможно пройти отделению, один человек уж как-нибудь проберётся. Командир был храбрым человеком. Он сказал просто:

– Ну что ж, желаю удачи. Если тебе удастся взорвать дзот, мы тотчас пойдём в атаку.

Не стану расписывать, как пробрался я в деревню, как с тыла подступился к дзоту. Скажу только, что мне удалось подползти настолько близко, что противотанковая граната моя попала в цель. Ухнул взрыв – осколки со звенящим визгом прошли над головой. Тем временем наши поднялись в атаку. Я, перебегая с места на место, бил с тыла короткими очередями. Перепуганные немцы, выскочив в темноту, не сразу разобрались, сколько автоматчиков стреляет и откуда. На это мы и рассчитывали. Всё должны были решить внезапность и скорость. Ворвавшись в деревню, бойцы щадили только тех немцев, кто сдавался в плен.

У минёров на войне свои задачи. В одном доме мы взяли двух офицеров. К радости, я обнаружил у них на столе огневую схему, на которой были указаны минные поля. Схватив её, я бросился разыскивать лейтенанта, командира разведки. В деревне всюду наши бойцы. Они вытаскивали из погребов, сараев и сеновалов попрятавшихся немцев. Шум боя затих, слышны лишь одиночные выстрелы.

Лейтенанта я нашёл на околице. Показал ему по схеме расположение немецких минных полей.

– Вот это хорошо, – оживился он, взяв схему в руки. – Одно отделение останется здесь, а нам – немедленно выступать. Разведка пехоты уже отправилась на поиск врага.

В стычке мы потеряли троих бойцов – двое были ранены, один убит. Остальные во взводе в путь готовы. Лейтенант сказал, что ненадолго задержится в деревне, мы же, надев лыжи, выехали в поле. Стояла ясная зимняя ночь. На лёгком морозце лыжи скользили отлично. Настроение приподнятое: позади ещё одна освобождённая деревня…

Через несколько дней нашу часть отправили на отдых, надо было привести себя в порядок, получить боеприпасы.

Мы расположились у одной старушки. Перед сном я решил написать домой. Муслиме письмо ушло раньше. Я скучал по маме и сестре. Интересно, что они теперь поделывают? В письмах не жаловались, но по всему чувствовалось, что им тоже достаётся. Сестра преподаёт в школе. Пишет, все учителя-мужчины ушли на фронт, а на смену им пришли молоденькие, неопытные девочки. Мама работает там же. Правда, они ничего не пишут, что теперь в нашем доме, школа или госпиталь.

Достав из кармана бумагу из-под концентратов – писать нам больше не на чем, – положил перед собой и задумался. Мысли перенесли меня в наш спортзал. И Муслима, разумеется, здесь. Мы кувыркаемся с ней на кольцах. Если что-то не ладится, смеёмся. Голос у Муслимы чистый, звонкий. Смешно вспомнить, но в спортзал я вначале являлся в сапогах. Из голенища неизменно торчала тетрадка. Такая потёртая, что и людям показать неудобно, тем более Муслиме.

Я думаю и грызу карандаш. Эта привычка у меня с детства. Учителя, мама очень старались отучить меня, но привычка оказалась сильнее, так навсегда и приклеилась. А ещё, помню, был я неравнодушен к зеркалу, мог подолгу вертеться перед ним, особенно когда собирался встретиться с Муслимой. Старательно приглаживал едва пробившийся над губой пушок. Приличных костюмов у меня не было, поэтому летом ходил в рубашке. Кепку носить не любил – волосы у меня густые, красивые. Нравилось стричься «под польку». Если в кармане случайно заводилась мелочишка, я просил парикмахера побрызгать голову одеколоном. Мама с сестрой поднимали меня на смех, отец усмехался в усы.

– Парень-то фасон держит! – говорил он многозначительно. – И правильно делает. Нечего марку ронять. Спросят: кто таков, чтоб всегда сказать можно: Шайхуллы, мол, удалец!

– Куда уж там! – хихикала мама, прикрывая рот уголком головного платка, – вылил на себя, как дурачок, целую склянку одеколону. Теперь только и осталось, на забор влезть да закукарекать петушком!

Я будто слышу голоса родителей. Отца уж нет, он живёт только в моей памяти. Вздыхаю. У меня такое чувство, будто я с неба падаю на землю.

Оглядываю избу. Всё ободрано, голо. Здесь стояли немцы. Возле печи до сих пор висят забытые ими грязные портянки и рубаха. Я срываю их и бросаю под печь. Потом вернулся к столу. По привычке взял карандаш в зубы. Подумав ещё, принялся за письмо.

«Дорогая мама, дорогая сестрёнка Амина!

Посылаю вам свой огромный фронтовой привет и желаю здоровья на долгие годы.

Дорогая мама, спешу сообщить, что я жив и здоров. Никогда не думай, что меня нет среди живых. Мы