Заплаканное сморщенное лицо старушки в чёрном платке долго стояло перед глазами. На душе было тоскливо.

Сижу в землянке один. Товарищей нет – кто вышел, кто прилёг отдохнуть. Предаюсь грустным размышлениям, напеваю себе под нос. До войны я мечтал научиться играть на гармони. Пробовал, но ничего не получилось. «Ты же не стараешься совсем, – огорчалась мама. – Форсу в тебе много. Чем так вот перед зеркалом стоять, брал бы гармошку почаще в руки. Неужто не научился бы? Медведя, погляди, и то пляске научить можно». Да, мама права. Вернусь домой, обязательно играть буду. Если вернусь… Я затянул грустную песню:

Родила сыночка мать,

Нежно к сердцу прижимала,

Только, жаль, не догадалась,

Сыну счастья пожелать…

Мунир, когда ему плохо, тоже поёт. И вообще, все татарские парни любят петь в минуты печали.

Внезапно в воздухе зарокотал самолёт, и тут же посыпались бомбы. Чёрт побери, летят прямо на нас. Выскакиваем из дома и ныряем в заранее приготовленные щели. Земля ходуном ходит, будто началось землетрясение, завывают бомбы, нас засыпает землёй. Раскрыв рты, чтобы не лопнули в ушах перепонки, вжимаемся в дно щели. Но вот светопреставление кончилось. Но мы не двигаемся, ждём, что дальше будет. Наконец, высовываем головы. Вот так диво! Только что в доме сидели, а его уже нет. Нет и ранца. Я хранил в нём письма от Муслимы, так берёг их. Ничего дороже этих писем у меня не было!..

Однажды после тяжёлых боев наши подразделения отступили за Истру. На этом берегу остались одни заслоны.

– Точка! Назад больше ни шагу! – сказал командир. – И если сойдём с этого места, то лишь для того, чтобы продвинуться вперёд. А теперь за дело! Сами понимаете, дорога каждая минута.

Смеркалось. Местность вокруг открытая, только на берегу кое-где кусты да одинокие деревья. Впереди – мост. Когда переправится заслон, он будет взорван. Бойцы утомлены боем, но за дело принимаются без промедления – кто роет окопы, траншеи, ячейки, кто сооружает огневые позиции для пулемётов и миномётов. Наши сапёры трудятся здесь уже несколько дней. Разведчикам велено показывать пехоте дорогу. Покурив наскоро, направляемся к мосту.

Мост крепкий, каменный, но скоро придётся его разрушить. Я вздохнул. В жизни не построил ни одного моста, а сколько их уничтожено на моих глазах! Если уцелею в этой войне, непременно строителем стану.

Рядом со мной шагают Панкратов, Мунир и ещё несколько товарищей. Здесь пока спокойно, лишь шальные снаряды рвутся изредка да невидимые пули нет-нет и просвищут мимо. Впереди перестрелка не затихает ни на минуту, в небо без конца летят ракеты. Мы знаем: там теперь жарко. Основные силы отступили. Если враг это пронюхал, он не даст нашим передохнуть. Мы спешим. Несколько человек вряд ли смогут повлиять на ход сражения, но в трудную минуту это тоже поддержка. Прикончить одного-двух фашистов – и то польза. На коротких комсомольских собраниях, которые проводим где-нибудь на дне окопа или на опушке леса, нам всегда напоминают об этом.

Комиссар батальона оставался с заслоном. Мы нашли его и доложили о своём прибытии. Он поинтересовался, как часть добралась до места, чем теперь занимается. Но не успели мы ответить, как бой разгорелся с новой силой. Мы схватились за винтовки – и на огневой рубеж.

В ту ночь увести заслон за реку не удалось. Немцы, то ли узнав о происшедших у нас переменах, то ли войдя в раж, вынудили отбиваться всю ночь. А когда рассвело, над нашими траншеями стоял густой рёв самолётов. В десять и в одиннадцать часов немцы дважды атаковали. Особенно напряжённым был первый бой; несколько танков мы подожгли у самых траншей. В заслоне оставались лёгкие пушки. Нас прикрывала тяжёлая артиллерия с дальнего берега Истры. Много полегло немецких солдат, в конце концов враг отступил.

Натиск новой атаки был слабее. Зато и мы держались из последних сил. Число тяжелораненых росло. Об их эвакуации до наступления темноты нечего было и думать.

Но вот стемнело. Первым делом мы приступили к перевозке раненых. Потом двинулся и боевой заслон. Разведчики вместе с комиссаром оставались в окопах до самого конца. Перебегая с места на место, мы стреляли то из винтовок, то из пулемётов, то из автоматов, короче, создавали впечатление, что оборона по-прежнему на месте.

После полуночи тронулись и мы. Нас с комиссаром было пять человек. Остальные разведчики ещё раньше повели войска за реку, показывая путь к новому рубежу.

Скоро мы услышали за собой грохот танков, сильные взрывы, а когда подходили к мосту, застрочили автоматные и пулемётные очереди. Кто стрелял, свои или немцы, в темноте не разобраться. Не слышали мы и взрыва моста. Взяли влево и прошли берегом довольно далеко, потом спустились к воде. Прислушались. Стреляли где-то возле моста, отсюда почти не слышно. Мы знали, что в реке есть броды. Сейчас воды Истры были совершенно чёрные, противоположный берег просматривался едва-едва. Там должны быть наши, но берег заминирован. Что делать? Ждать до утра невозможно. Чуть свет берег будет кишеть немцами. Надо что-то предпринимать. Мы посоветовались и решили выбираться к своим. Впереди шёл я. Сначала было неглубоко, потом вода поднялась до колен, до пояса, до шеи… Тут с обоих берегов полоснуло очередями. Ни вперёд, ни назад идти нельзя. А куда? Пошли всё же вперёд. Комиссара, незаметно для него, взяли в середину. К счастью, пули пронеслись стороной.

На мне, кроме автомата, ручной пулемёт. Чтобы не замочить, я несу его на голове. А сам размышляю: «Когда же это немцы успели приблизиться к реке? Неужели мост у них? Ведь взрыва мы не слышали. Если немцы прорвались на тот берег и успели создать там плацдарм, нам придётся туго». Вода мне по шею. Мунир с комиссаром ростом с меня, а Панкратову и парню, что идёт сзади, придётся плыть. Пули теперь жужжат у самого уха. Каждую минуту с опаской ждём вспышки ракеты. Тогда уж нам точно – конец.

Я оглянулся: комиссар шёл за мной вплотную, Мунир и Панкратов слева и справа от него, четвёртый товарищ – сзади. Никто не отставал.

Середину реки, похоже, одолели. Остановились передохнуть, потом двинулись дальше. К этому времени выстрелы постепенно стихли. Начинала пробирать дрожь, ведь на нас только шапки под касками были сухие.

Берег минировали мы сами. Мне кажется, я помню, где зарыты мины. Но в темноте нетрудно и ошибиться. На берег ступили со всеми предосторожностями. Идём гуськом, след в след. Малейшее