Время похоже на вечную мерзлоту. Вобрало в себя это время события и судьбы тысяч и тысяч людей. Сковало холодным льдом мрачные тайны Гулага. Хранит. Помнит.

Крепкие и черные от времени, в прошлом бараки зеков, хуторами гнездятся они по каменному мысу, упертому в Ледовитый океан. Живут вольные люди, геологи, оленеводы в чукотском поселке Рыркайпий.

Рядом современность. Полярная атомная электростанция «Восток» на плаву в заливе мыса. К скалистому побережью принайтована станция накрепко. Вся потребляемая электроэнергия от атомной станции. «Восток» — электрическое сердце Арктики. Дизельные электростанции у пограничников аварийные.

Мыс пятится медведем от океана в тундру. На холке загривка этого медведя высится «Орбита».

Панельные дома у военных. Служат пограничники автономно от гражданского населения, за бетонным забором. Спальный городок открыт. Пятиэтажки военных имеются и вдоль берега океана, и вглубь тундры к аэропорту. Военные объекты закрыты. Госпиталь помогает барачной больничке. В торжества на плацу погранотряда собираются все жители Мыса Шмидта. Почта, телеграф и немногочисленная милиция теснятся в бараках «Дальстроя».

Эрика в бараке общежития временно с сыном. В полковничьем доме освободилась однокомнатная квартира. Выделили ее Эрике. Текучка кадров. Руководство справедливо решило: геологов много, ездят туда-сюда. А старший экономист — редкость.

В общежитии Эрику не видно. Красит полученную квартиру в доме напротив. Ромка, вернувшись из детского сада, без надзора болтается по комнатам буровиков.

В Красном уголке цветной телевизор и ряд жестких стульев. Холодный, хоть волков морозь, он пустовал. Пурга за пургой в тундре. Они хоть и теплые эти «южаки», но из комнат все тепло выбивают.

Мыться негде, кроме тесного умывальника. Общественный туалет сооружен пристройкой над выгребной ямой. Пресная вода для поселка хранится в копанях внутри скалистого мыса. Копани выдолблены в скале зеками при «Дальстрое». Возят пресную воду из тундры.

Спирт на Мыс Шмидта доставлялся в бочках и танкерах на ледоколах. И был этот спирт на вкус горькой резиной от шлангов при перекачке. Местный заводик этот спирт разливал в стеклотару. В овощах, продуктах и японских вещах недостатка нет. Зарплата с полярной надбавкой увесистой пачкой в руке ощущается. «Дом в деревне купить хватит. Машину. На отпуск останется». Жить можно. Когда ты молод, любишь жизнь, профессию и женщин. Деньги в Арктике не в цене. Тратить их негде. В экспедиции одни спецы. Народ калиброванный, отборный. Поэты по жизни.

В полярном общежитии одиночке смерть. И вечерком после офицерской столовой в погранотряде, где кормили и гражданских лиц, стал посиживать я в Красном уголке у телевизора.

В общаге мужские спарринги по профессиям и специальностям. «Однокорытничали» питерцы и москвичи. Я жил «одиноким волком». Замкнутым и мало кому понятным человеком. Ни с кем не застольничал, не пил.

Потрясение открытием в себе писателя на Иньяли. И тем, что случилось после, даже год спустя не зарубцевалось. Страдал и по другой причине. В мае работал далеко от побережья. Радиосвязью сообщили, в Якутии родилась дочь. Второй ребенок в семье.

Коллеги недоумевали:

— Дети рождаются, а ты здесь! Как так?

— Так и получается…

Не стал каяться. Истинная причина известна Эрике. И верил, провидение предопределило Эрику в судьбе. Эту женщину полгода держал под сердцем. Любил жену. Для Эрики второго сердца не имелось. Вспоминались ее глаза, легкое дыхание. Рождалась в крови нежность — истинное чувство. Любовь — временной обман. Иллюзия осмысленного текущего времени необходима человеку. И я жил иллюзиями, поскольку настоящее разрушилось на Индигирке.

Страдал и ясно понимал, что возвращаться на Индигирку время наступит.

Написал короткий рассказ о собаке. Назвал «Степкой». Брал щенка у чукчей в стойбище. За полгода Степан вымахал. Ездовая лайка размером и мастью с белого медвежонка. В общаге держать не позволят. Вернул пса чукче Омрыяту.

На привязи Степан хрипел пропитым мужиковатым голосом. Грыз веревку. Не верилось псу, что за верное собачье сердце его бросает друг. Страдал и я.

Опубликовал рассказ в газете «Огни Арктики». И перестал коситься народ. Экспедиция — режимное предприятие. Не положено находиться на объекте ночью. Скрытничал с позволения военизированной охраны. Рассказ «Степка» покорил вахтеров.

Пишущую машинку негде купить. Пользовался отрядной «Башкирией». Эрика задерживалась на работе позже других. Ромка в садике до закрытия.

Она спускалась в кабинет геофизиков. Наваливалась плечом на косяк, облокачивалась на высокую спинку стула и неслышно вила кудельку локона пальчиками у щечки, прикусывая в забывчивости кончики волос. Я работал у темного окна. Полярная ночь. Под настольной лампой в глубине помещения. Верхний свет пригашен. Эрика держалась полумрака дверного проема.

Она спрашивала, когда украдкой заходила в кабинет:

— Можно, я посижу?

Эрика дежурила, будучи старшим специалистом. Дежурили все в целях пожарной безопасности Управления. Так заведено было в «Дальстрое».

— Можно, — соглашался.

Так и повелось. Черкаю текст повести. Пиджак на спинке стула. В светлой рубашке. Не подстригался полгода. В круге света настольной лампы только руки на рукописи. Лицо за кругом. Свет не слепит. Эрика вьет кудри и молчит. Она не мешала. Дополняла своим присутствием покой в душе. Страдания касались рукописи и событий, которые пробовал запечатлеть словом.

— Не получается, — отвечал на ее немой вопрос.

Что тянуло ко мне Эрику? Ведь не писательство же! Не выделялся. Пригласил на танец в столовой, когда отмечали 7 Ноября.

— Под дулом пистолета не пойду, — отказалась.

Рослая молодая женщина в темном вечернем платье. Каштановые волосы рассыпаны на плечи и грудь. Отказ не оскорбил, рассмешил. Дурачились геологи остроумно и весело. Пьяных не было. Много вальсировали. Я сторонился застолья, не терпел трепа выпивших мужиков о «бабах». Коллеги мои это себе позволяли.

Покинул столовую до окончания банкета. Ушел в Управление. Не пил. Сел за рукопись. Эрика сбежала от приставаний. Пришла в расстегнутой шубе в кабинет. Шапка песцовая в руках, локоны вольно лежат на черном вороте шубы. Роса на лице. Море за рейдом открытое ото льда, влажный воздух в морозец снежинками осыпается.

Хмельная. Хмель не раздражал, забавлял. Я ценил ее внимание к себе, дорожил им. Облачился в свою шубу. Вышли на воздух.

Морозно. В тундре тихо. Звезды высокие.

Проводил Эрику в общежитие на край поселка. Вернулся в Управление. К океану. Он живой. Дышит во льдах. Звериное это дыхание, мощный гул подземный до дрожи в мышцах ощущается.

Арктика. Пили все. Однако прозу с хмельной головой не родишь. Безмерна цена сделанному выбору. Брошена любовь. На карту поставлена жизнь. Осознал, с геофизикой придется прощаться. Тянуло работать в газету. Вольная жизнь журналистов «Огней Арктики», их широта знаний и возможность проникнуть хоть на остров Врангеля поражали. Загадочной жизнью манила газета.

В «Огнях Арктики» работал Илья Логинов.