Петушков не сразу понял, о чём тот говорит.

Ах, да, он как-то рассказывал директору, откуда пошло их прозвище – Петушковы. Смотри ты, не забыл, оказывается!

– Ну да… Точно. Хотел прыгнуть выше оглобли и свалился, – заулыбался Петушков.

Муртазин некоторое время сидел в раздумье, глядя перед собой, потом сказал:

– Василий Степанович, есть запас бензина?

– А как же!..

– Тогда поехали в Юдино. Там должны быть вагоны для нас… А утром вернёмся на завод.

Шофёр повернул на окраину города. Выехал на шоссе. Муртазин открыл боковое окно. Прохладный ночной ветер коснулся его щёк. Впереди при свете фар тянулся с холма на холм далеко-далеко убегающий путь, и над лесом, обещая погожий день, забрезжила утренняя заря.

13

Буйно цвели яблони в садах Заречной слободы. Это были не жалкие, хилые цветы, что безвременно распустились прошлой осенью, обманутые преходящим теплом бабьего лета. Вокруг всё ликовало, наслаждалось полнотой жизни, пело. По улицам слободы плыл нежный аромат яблоневого цвета, покрывая запах бензина и гари.

Чудесным субботним вечером Матвей Яковлевич и Сулейман, как обычно, вместе вышли с завода и, вдыхая сладкий, как медовая роса, весенний воздух, зашагали по слободским улицам, полным рабочего люда. В шумной, суетливой толпе эти два старика, словно два хозяина, шагали степенно, высоко держа голову. Они почти не чувствовали усталости, хотя в их возрасте выстоять смену за станком было не так-то просто.

Разговаривали они столь же степенно, разве иногда прорывался буйный нрав Сулеймана, и тогда зелёная многолюдная слободская улица звенела его раскатистым смехом.

На углу приятели остановились. Небо было синее-синее. И на фоне этого синего неба, как сказочные птицы, плыли ажурные подъёмные краны. Их в этом году в слободе было больше, чем когда-либо. Кругом всё росли и поднимались многоэтажные дома, преображая древнее Заречье. Эдак к осени слободу и узнать нельзя будет. А что станется с слободою лет через десять, даже представить трудно.

– Значит, уговор, – сказал Матвей Яковлевич, оторвав взгляд от медленно вращающегося крана. – Завтра в двенадцать ко мне. Иштугана с Марьям Хафизовной тоже пригласил. Гульчира с Нуриёй обещали прийти пораньше. Ольге помочь. Будут Хасан Шакирович с Ильшат… Гаязов, конечно.

– Зять, думаешь, придёт, га? – спросил вдруг Сулейман.

Он никак не мог простить Хасану того горького чувства разочарования, которое охватило его с первого же дня приезда Хасана в Казань. Он знал, тот же осадок горечи остался и у Матвея Яковлевича с Ольгой Александровной, хотя по доброте своей они стараются не говорить об этом.

Ещё днём, когда Погорельцев объявил, что завтра они созывают гостей, – «по случаю весны», как он выразился, многозначительно улыбнувшись, – что, между прочим, пожалует и Хасан Шакирович с Ильшат, Сулеймана взяло сомнение, придёт ли зять. А вдруг после того, как заводские коммунисты прокатили директора на выборах в бюро, Муртазин ещё больше обозлится и пуще прежнего будет держаться за эту свою нелепую «дистанцию» по отношению к родне.

Внешне, казалось, так и было. Муртазин ходил по заводу мрачнее тучи, мало с кем разговаривал. Правда, чужая душа – потёмки. Сулейман редко и видел-то зятя, откуда ему знать, что творится у него на душе эти последние недели. Он только слышал от дочери, что Хасан после собрания ходит как пришибленный, так сильно переживает происшедшее. Но больше этого даже и Ильшат не могла сказать. А переживать можно по-разному – это палка о двух концах. Кто знает, какой конец перетянет и по чему стукнет. Однако в душе Сулейман желал своему зятю только хорошего. Не лягнул же его в голову жеребёнок, должен он в конце концов понять, что к чему. Такой урок хоть кого образумит. Конечно, такие люди круто не поворачивают – гордость не разрешает. К тому же чем тяжелее воз, тем опаснее спускать его вниз на большой скорости, – разобьётся. На тормозах-то оно лучше и вернее.

Почти так же думал и чувствовал Погорельцев. Нет ничего тяжелее, как обмануться в дорогом тебе человеке.

– Полагаю, что на этот раз Хасан Шакирович всё ж придёт, – ответил он на вопрос Сулеймана.

– А не придёт – кланяться не станем, – отрезал Сулейман. – По головке только детишек гладят.

Они уже пожимали друг другу руки, когда озорной мальчишеский свист заставил их поднять головы. На высоко выдвинутой над крышей сарая голубятне стоял вихрастый мальчуган и, разинув рот, следил за своими питомцами.

– Молодой Айнулла, – усмехнулся Матвей Яковлевич. А когда исчезли из глаз голуби, как бы растаяв в синем небе, старик перевёл взгляд на яблони. – Богато нынче цветут сады.

– Богато, – подтвердил Сулейман. – По цвету, говорят, и урожай. Значит, урожай нынче хорош будет.

Тихий благоуханный вечер с его игрой света и тени красил слободские улицы, – казалось, радуется земля, радуется всё растущее, живое, радуется и человек.

Сулейман шёл один. Какая чудесная пора пришла, как хочется жить! С этим страстным желанием жизни он и перешагнул порог своего дома. Все двери и окна были раскрыты настежь. В просторных комнатах гулял тёплый ветерок, поколыхивая белыми занавесками. Звенели девичьи голоса: Гульчира с Нуриёй пели песню о любви и счастье.

Сулейман хотел было кашлянуть, – не смутить бы дочерей тем, что нечаянно подслушал песню, которую они пели только для себя, для души. Но песня была так прекрасна, что старый Сулейман замер. И вдруг в чудесную, уводящую далеко-далеко песню ворвался громкий детский плач.

«Ого, молодой Уразметов голос подаёт», – усмехнулся Сулейман и весело крикнул:

– Эй, девушки, успокойте-ка артистов!

Выбежала Нурия в белом платье. Она не то собиралась куда-то, не то только что пришла. Тем временем заплакал и другой ребёнок.

– Папа, – позвала Нурия, – помоги, пожалуйста, Марьям-апа нет дома.

Она передала отцу ребёнка, сама взяла другого. Но, видимо боясь испачкать платье, держала его так нелепо и далеко от себя, что Сулейман не смог удержать смеха.

– Ай, дочка, что он, кусается, что ли? Так и уронить недолго. А ну, дай мне и второго внучонка. – И, взяв малыша из рук обрадованной Нурии, зашагал по комнатам, приговаривая: – Ну как, джигиты, растём, га? Крепнет рабочая династия Уразметовых! Это надо понимать, други мои. Понимаете, га? Ну конечно, понимаете…

Сулейман-абзы переходил из комнаты в комнату, чмокая то одного, то другого. А занавески колыхались, словно лаская всех троих. Вот он вышел на балкон. Внизу магистральная улица полным-полна народу. Мчатся автомобили, троллейбусы, трамваи. Слева, на стадионе, играет музыка, бегают в белых и красных майках спортсмены.

– Запомните, други мои, здесь был пустырь, а мы построили город, – говорил Сулейман внукам, словно те его понимали. –