Спустив на плечи белый шарф-паутинку и сунув руки в карманы демисезонного, надетого нараспашку пальто, Надежда Николаевна шла по саду. Взгляд блестящих серых глаз её был печально-задумчив.

Гаязов – лёгкий плащ свой он перекинул через руку – дотянулся, отломил веточку и, помяв пальцами набухшую почку, понюхал её.

– Скоро распустится… Запах какой чудесный.

Надежда Николаевна чуть кивнула головой: правда, запах чудесный.

Они вышли на безлюдное место. Отсюда обозревалась подёрнутая лёгкой рябью, широко разлившаяся пойма Волги. Ледоход уже прошёл, но вода ещё держалась бескрайней, розовой под закатом гладью. На зеркальной поверхности тихой воды лежали перевёрнутые отражения прибрежных деревьев, домов, железнодорожного моста вдали и даже бегущих по дамбе машин, троллейбусов, трамваев.

– Надя, – сказал Гаязов, поборов внутреннюю скованность, – ты знаешь, зачем я тебя позвал…

– Знаю, Зариф.

– В молодости наши пути не сошлись, её назад не вернёшь, жалей не жалей. Так пойдём, Надя, вместе в будущее.

И тёплый ветер, веющий с той стороны реки, поглаживая непокрытую голову Надежды Николаевны, словно говорил: будьте вместе. Казалось, и розовый простор вторил ветру, и в грустных криках грачей как будто слышался тот же призыв.

На востоке всё плавало в голубовато-облачной, беспрестанно менявшейся дымке света и теней. Где-то очень близко слышались хватавшие за душу переливы тальянки:

Эх, Райхан, скажи: что буду делать я,

Если не смогу всю жизнь забыть тебя?

– Зариф, я должна объяснить тебе всё, всё. Может, поймёшь. Я отношусь к тебе с чувством глубокого уважения. Было, что ночей не спала, думала о тебе. Общение с тобой было для меня светлым лучом, согревшим моё сердце… Ты дал мне столько радостных минут… За всё за это спасибо тебе, Зариф. Знаю, что, если бы я сама не дала повод, ты никогда не осмелился бы заговорить о своих чувствах. Не такой ты человек. Я сама виновата… Это была женская слабость. Минута упадка. Я дала тебе повод надеяться. За это прости меня, Зариф… Думала, что смогу полюбить тебя, как Харраса. Но не смогла побороть себя. Прости, Зариф… Я пришла к твёрдому убеждению: один раз приходит к человеку молодость, так же и сердце его лишь однажды пылает настоящей любовью. В другой раз, если даже тебе думается, что пылает, это лишь тень прежнего горения. Я не смею обманывать тебя тенью… Ты мне слишком дорог, Зариф…

Надежда Николаевна долго шла молча, затем, кусая губы, заговорила:

– Я знаю – мёртвые не возвращаются. Но мне не хочется считать Харраса мёртвым. Я ему… – глаза Надежды Николаевны наполнились слезами – не могу изменить. Слишком долго поносили его имя! Пусть хоть я до последнего дыхания останусь верна ему. А тебе большое-большое спасибо, Зариф, что помог раскрыть правду о Харрасе…

Закрыв глаза платком, она беззвучно плакала.

Гаязов не осмеливался ни утешать её, ни умолять, ни просить. Казалось, в такую минуту любые человеческие слова будут неуместны, бессмысленны, жестоки. Он и сам, чуть не плача, смотрел на розовую гладь Волги. И вдруг ему показались очень мелкими, очень жалкими, очень гадкими его попытки ворваться в такой большой, чистый внутренний мир этой женщины, попытки подменить собой навечно утвердившийся в её сердце образ человека, который был ей дороже всего на свете.

Надежда Николаевна немного успокоилась.

– Не обижайся на меня, Зариф. Не могу пойти против своего сердца… Ты очень хороший человек… Я верю, ты встретишь настоящего друга. Ещё раз прости меня…

Гаязов молча заглянул в её полные слёз глаза и произнёс чуть слышно:

– Я сам должен просить у тебя прощения, Надя. Я преклоняю голову перед такой любовью, – и замер, склонив голову.

– Останемся по-прежнему близкими друзьями, Зариф.

– Разреши, Надя, поцеловать тебе руку. – Гаязов горячими губами прикоснулся к холодной руке Надежды Николаевны и, почувствовав, что ему не совладать с подступившими к горлу спазмами, оставил её одну.

Она долго следила глазами за его всё удаляющейся фигурой.

Той же дорогой, которой они шли сюда, вдоль берега, возвращалась Надежда Николаевна одна со своим горем, со своей неизбывной печалью. Над водой клубился лёгкий туман, кое-где уже зажглись огни, отражаясь в воде золотыми столбами. Грачи успокоились.

Надежду Николаевну не обидело, не рассердило, что Гаязов оставил её одну. Наоборот, она была благодарна ему за это. Нет, не одна шла она сейчас по берегу, рядом, невидимый, шёл её Харрас, единственная любовь её.

Берег опустел. Наступившая мгла всё захватила в свои объятия. Всю ночь, до рассвета, отражались в воде яркие огни земли и звёзды. Потом и они погасли. Но вскоре, заливая всё вокруг своими бесчисленными лучами, взошло торжествующее солнце. С первыми его лучами в то утро раскрылись почки на деревьях. А вечером, на этой тихой тропинке, вьющейся по самому берегу розового от заката водного простора, показалась молодая девушка. То была Нурия. Убежав от подруг, родных, всего мира, она пришла сюда прочитать письмо Марата, в котором он впервые писал ей о любви.

12

Муртазин один сидел в кабинете и, забыв обо всём, смотрел на догорающий закат. Телефоны молчали, даже часы, казалось, остановили свой неумолимый бег.

Ещё днём звонила жена и сказала, что от Альберта есть письмо. После суда его отправили куда-то на север.

Острая жалость обожгла сердце Муртазина. В те далёкие годы, когда он был не старше Альберта и над его головой стряслась беда, незнакомые люди взяли его под своё крыло, помогли найти верный путь, поддержали, приголубили, а он родного сына не смог уберечь…

Ярко-красные, оранжевые и алые полоски на небе медленно тускнели, растягивались и гасли. На город опускалась темнота. Но Муртазин не включал свет. От сына мысли перешли к жене. С возвращением её на производство привычная семейная жизнь, привычный домашний уют – всё сломалось. Муртазин понимал, что своими подозрениями в измене глубочайше обидел жену. Такую чёрную ревность как-то ещё можно было оправдать в молодости, но не в пятьдесят лет. Остыв, он попросил у Ильшат прощения, но та согласилась простить его только в том случае, если он извинится и перед Гаязовым. Это было уже слишком. Муртазин поначалу почувствовал себя униженным, вскипел. А теперь, глядя на угасающий закат, с жестокой ясностью вдруг