Недаром говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Матвей Яковлевич понимал, что Антонов сам себя сечёт. Таких людей вчерашней славы Погорельцев на своём веку видел немало. Поначалу это хорошие, способные ребята. На беду свою, они так же легко зазнаются, как легко завоёвывают славу. То, что годится другим, им уже не годится, они хватают мастера, начальника за горло: консерваторы, такие-сякие, новаторам дороги не даёте. И некоторые слабохарактерные мастера и начальники, чтобы заткнуть им рот, балуют их нарядами повыгоднее, закрывают глаза на качество их работы, на простой станков, и ребята ещё быстрее катятся вниз. Но в рабочем коллективе горлом долго не продержишься: раз-раз – и отыщут конец верёвочки. Тогда человеку вчерашней славы остаётся лишь два пути: многие из них, поняв свою ошибку, снова становятся на путь честного труда и со временем занимают своё место среди передовиков. А такие, как Антонов, противопоставляют себя коллективу и в поисках лёгкого пути скачут с завода на завод, рассчитывая на вчерашнюю свою славу. Иногда эта вчерашняя слава поднимает их на гребень волны, но она так же скоротечна, как вторичное цветение яблонь осенью.

Путь Антонова был именно таким путём. Погорельцев это хорошо понимал. И решил про себя, что попытается помочь ему.

– Яковлич, дорогой, может, замолвишь доброе словечко за Гену Антонова, а? Всю жизнь помнить буду. Ни к Иштугану Сулеймановичу, ни к Сулейману Уразметовичу близко подойти нельзя. Они со мной даже разговаривать не желают. А ты… Яковлич, дорогой, замолви одно-единое доброе словечко в защиту Гены Антонова. Он ещё не совсем пропащий человек.

Матвей Яковлевич положил Антонову руку на плечо.

– Хорошо, Гена, я скажу в твою защиту доброе слово, и, может быть, даже не одно. Но не там, где ты просишь, а на суде. Ты, братец ты мой, прямо надо сказать, совершил прескверный поступок. Хуже этого ничего быть не может. Такого преступления против товарищей рабочий народ не прощает. Сам знаешь. Откройся товарищам, и, уверяю тебя, они поймут, не срубят под корень. Если в сердце твоём не погас огонь, ты так и сделаешь…

10

После летучки, на которой, по обыкновению, подводились краткие итоги рабочего дня, Надежда Николаевна пошла в райком – её вызвал зачем-то Макаров.

В центральном пролёте Надежда Николаевна остановилась и, словно человек, который должен покинуть цех, восхищённо посмотрела на него со стороны: изрезанный яркими солнечными полосами и оттого принявший почти сказочно красивый вид, цех гудел своеобразным железным гулом. Её радовали не только строгие линии станков, чистота и красота переоборудованного цеха, она чувствовала его внутреннее дыхание, его чудесный ритм. С первых же дней апреля цех начал работать по графику, и сегодня, в последний день первой декады, на летучке все в один голос подтвердили, что график не только не нарушается, а, наоборот, с каждым днём совершенствуется.

Яснова на мгновение представила Назирова, – в далёкой МТС он уже выводит в поле трактора, вспомнила бессонные, беспокойные ночи, прошедшие в спорах и сомнениях.

На просторном заводском дворе снег уже растаял – сухой асфальт звал прогуляться. Высоко подняв голову в белом шарфе-паутинке, она шла по двору, полной грудью вдыхая живительный апрельский воздух. Выйдя на улицу, Яснова смешалась с толпой.

Окна в кабинете Макарова были распахнуты.

– По весне соскучился, – сказал Макаров, перехватив взгляд Ясновой. – Девушки подарили подснежники.

– И не заметила, как пролетела зима, – сказала Надежда Николаевна.

Открыв сейф, Макаров достал оттуда документ.

– Прочтите, Надежда Николаевна.

Яснова взяла листок и, взглянув на штамп, на печать, побледнела и стала читать. Это было официальное сообщение о Харрасе: до последнего дыхания он оставался верен Родине и погиб геройской смертью.

– Харрас, Харрас… – шептала она побелевшими губами. – Спасибо, Валерий Григорьевич.

– Вам, Надежда Николаевна, спасибо, за вашу большую любовь к нему спасибо, – сказал Макаров и склонил голову.

Когда Надежда Николаевна немного успокоилась, Макаров продолжил:

– Ещё одно сообщение, Надежда Николаевна. Помните, когда я впервые вам рассказал о товарище Сайфуллине, как он перед строем расстрелял одного паникёра? Следственные органы уточнили фамилию этого предателя. Он оказался Якуповым – мужем Шамсии Якуповой. Шамсия Якупова ещё в годы войны каким-то путём узнала об этом и с помощью тёмных личностей приобрела справку о том, что муж её якобы погиб на фронте.

Теперь всё, всё было ясно.

– Какой страшный человек эта Шамсия! – вырвалось у Надежды Николаевны. – Так осквернить память погибшего фронтовика!

Вернувшись домой, Надежда Николаевна достала из ящика стола фронтовые письма Харраса. Сколько раз она читала и перечитывала их! Она знала здесь наизусть чуть ли не каждую строчку, каждое слово и всё же всякий раз, как перечитывала их, находила что-нибудь новое.

«Надюша, ты знаешь, я никогда не любил громких слов. И если в моих письмах с фронта встретятся слова, которые раньше мне как-то неловко было произносить на людях, не удивляйся, знай – это разговор солдата с глазу на глаз со своей Родиной. Помнишь, когда мы признались, что любим друг друга, мы ведь не стеснялись наедине хороших, горячих слов. Так и на фронте…

Я пишу эти строки в окопе. Перед моими глазами жерла вражеских орудий».

«…Никому не хочется умирать. Вот я смотрю из окопа на солнце. Оно тоже для меня единственное, как и Родина. Если случится, что меня настигнет смерть, его благодатный свет померкнет для меня навсегда. Но для других ведь свет этот останется навечно. Если же солнце угаснет, если тебя и сына моего и соотечественников моих поглотит тьма, то что мне радости в том, что я останусь жив?..»

«…В мирной жизни и человек испытывается медленно, годами, и чаще всего не замечает даже, что проходит испытание. На фронте солдат тоже, можно сказать, испытывается огнём, водой и смертью. Но где бы мы ни были, мы живём под единственно дорогим для нас солнцем и испытание проходим во имя единственно святой для нас цели…»

11

Земля уже дымилась, но деревья в саду были ещё голы. В прозрачно чистом и удивительно светлом апрельском воздухе стволы с теневой стороны, казалось, были закутаны в чёрный бархат, а