– Кое-что показать вам нужно, товарищи. Вот, смотрите.

И он протянул собравшимся резец. Самый обыкновенный резец. Люди посмотрели-посмотрели и, не найдя ничего хитрого, вернули его Иштугану.

Передав резец отцу, Иштуган велел включить станок. Резец врезался в металл.

– А теперь, отец, увеличь обороты вдвое. Сулейман перевёл рычаг коробки скоростей и снова включил мотор. Резец, поработав недолго, внезапно завизжал, станок затрясся. Поверхность детали стала шероховатой. Сулейман быстро остановил станок.

– Так не пойдёт, сынок, – сказал он Иштугану упавшим голосом, – не тот режим.

Иштуган улыбнулся и пригласил всех к доводочному станку. Заточив резец, он сказал:

– А теперь снова попробуем, отец.

Сулейман недоумевающе взглянул на сына, пустил станок. Осторожно приблизил резец к детали и включил подачу. Резец медленно пошёл вперёд, оставляя позади себя зеркальный след.

– Отец, ещё раз увеличь вдвое глубину резания и подачу, – сказал Иштуган.

– Брось! – Сулейман махнул рукой. – Хочешь запороть станок? – И вопросительно переглянулся с начальником цеха.

– Давай, Сулейман-абзы, – подбодрил Акчурин.

Сулейман вдвое увеличил скорость и подачу. И заколебался, не осмеливаясь приблизить резец к детали. Иштуган отодвинул отца плечом и встал за станок сам. Без суеты подвёл резец к детали. Резец врезался в металл и быстро стал снимать стружку. Никакой вибрации не было.

– Вот тебе раз! – воскликнул Сулейман.

Контролёр тщательно измерил точность детали, подсчитал скорость, и все пришли к выводу, что резец даёт хорошие результаты.

– У, шайтан-малай, ты что сделал, га?! – взревел от радости Сулейман.

– Я, отец, ничего не сделал, – сдержанно ответил Иштуган. – Это сделал Дмитрий Рыжков, техник механического завода в городе Горьком. – И он положил на станок газету. – Читайте… – И ушёл.

Оставшиеся в глубокой растерянности поглядывали друг на друга. Сулейман стоял оглушённый. Откуда-то из глубины сердца, отодвигая чувство искренней радости, неудержимо поднималась жалость к сыну, к себе, словно раскалённый уголь обжигала горло.

Он схватил лежавшую на станке газету, которую никто не осмеливался взять.

– «Победа смелой мысли», – внятно прошептал он, чувствуя, как по телу бегут мурашки нервного озноба. «Обогнали!»

Целую неделю угрюмое выражение не сходило с лица Сулеймана. Он совсем перестал разговаривать с Иштуганом. Даже вечерами, за ужином, они смотрели в свои тарелки и, лишь только вставали из-за стола, спешили запереться каждый в своей комнате. Ни смеха, ни весёлых песен. Даже неугомонной Нурии не было слышно. Кончились домашние «производственные совещания», жаркие споры в семье.

Сидя за столом, старик перехватил как-то взгляд Иштугана, – тот улыбался уголком рта, это пуще вогнало в досаду старика. «Нет в тебе настоящего рабочего достоинства!» – хотелось ему прокричать сыну, но он пересилил себя.

Но однажды, выждав, когда женщины ушли из дома, он всё же зашёл к Иштугану.

– Ты что похихикиваешь, как девчонка, которая боится щекотки? – накинулся он с нескрываемым раздражением на сына. – Весь завод смеётся над нами, окрестили горе-изобретателями. На двоих четыре головы, а не смогли придумать какой-то несчастной фаски. Позорище, товарищ БРИЗ!

Иштуган громко рассмеялся.

– Не смогли придумать фаску… верно, отец. Но ведь на фаске дело не кончается.

– Не смеши людей, – сказал Сулейман, махнув рукой. Но Иштуган стоял на своём. Пусть злоязычники смеются сколько влезет. Но фаска Рыжкова даёт положительные результаты лишь при обработке определённых деталей, а для валиков диаметром меньше двадцати двух миллиметров и вовсе не годится. Самый большой недостаток фаски Рыжкова – её непрочность, а всё время обновлять фаску на доводочном станке и накладно и хлопотно.

– Наверное, отец, ты уже и сам это заметил! – сказал Иштуган притихшему отцу. – Небось, ноги устали от беготни из конца в конец цеха к доводочному станку.

Сулейман зарделся, словно набедокуривший парнишка. Иштуган посмотрел на него и рассмеялся.

– Я, как бы это… Иштуган, – сказал Сулейман, – твой резец с чудесной фаской… забросил в сердцах… Потому…

Иштуган покачал головой.

– Ай-яй, отец! Сделай это кто другой, ты пустился бы в поучения, а сам…

– Что сам! Лошадь о четырёх ногах, и та спотыкается. А что я, какой-нибудь особенный…

– Ладно, – пожалел отца Иштуган. – Значит, нам нужно продолжать дело и выйти по ту сторону фаски.

– Давай уж выходи сам. Ты – БРИЗ, тебе и положено, а мне спать пора.

Ещё несколько дней Сулейман ходил невесёлый, наконец в субботу под вечер сказал сыну:

– Ты прав, Иштуган. Продолжим поиски. Со временем наверняка отыщется потайной ключик от сундука вибрации, га… – И он повёл густой чёрной бровью.

– Вот это, отец, по-уразметовски! – воскликнул Иштуган, и оба весело рассмеялись.

9

В тот вечер к Погорельцеву пришёл Гена Антонов. Он был под хмельком. Сказал, что хотел увидеть Баламира, но старика трудно было провести, он сразу раскусил, зачем тот пожаловал.

– Садись, Гена. У тебя сегодня праздник? Загулял…

– Да, праздник. – Антонов скривил рот и затеребил чуб. – Вот какой у меня праздник, Яковлич, – пропал я! – Мутными глазами он смотрел на цветы, на стенные фотографии, но блуждающий взгляд его ни на чём не останавливался.

– Горе в бутылке не утопишь, Гена, – сухо сказал Погорельцев.

Антонов, словно пытаясь стряхнуть с себя хмель, нервным движением руки разлохматил свои всегда аккуратно причёсанные тёмные волосы и уставился на старика.

– Ты тоже, наверное, Яковлич, смотришь на меня как на последнего человека, а? Спасибо, что с порога не прогнал. А-а! – Антонов уткнулся было лицом в стол и снова поднял голову. – Как я это сделал, сам не знаю… Если бы не кляузы Пояркова, может… Э, к чёрту всех Поярковых!.. – махнул он рукой. – Яковлич, знаешь, как обо мне говорили на прежнем месте работы? Не знаешь? Меня прозвали человеком вчерашней славы! Обидно, а? Лучше бы дураком прозвали… легче. А то сразу назад… в прошлое. А я хочу и сегодня и завтра жить. Я, может быть, из-за этого и с завода ушёл. А тут болтали, будто Муртазин приманил Антонова квартирой. Квартира, конечно, соблазнительна. Но… быть человеком вчерашней славы!.. Яковлич, понимаешь, что это значит, а? Кроме меня, никто этого не понимает! Сухостой я в зелёном лесу… изглоданный ствол. Гожусь только на дрова. Вот кто я! А ведь, бывало, Яковлич, меня чуть не носили на руках. В президиуме – в самом центре, в газетах – на первой полосе, в театры билет бесплатный – ложа или первый ряд партера, рядом с самым высоким начальством. Там у меня выступление, здесь речь, в третьем месте встреча… Только первое время читал по бумажке и краснел. Волновался… Потому что понимал, – читаю не то, что сам написал. Мне их всегда писал редактор многотиражки. Слова кудрявые, даже стишки были. И лилась моя речь, как из патефона. Однажды даже в