– Осторожнее! Не мешки с картошкой таскаете, они хрупкие.

Показываю ему язык.

– Я все видел!

– Я уверена, у вас что-то со зрением, еще бы, в ваши-то годы!

– Вы не думали о карьере комической актрисы?

Надеюсь, мама не слышала, она ведь могла бы принять это всерьез и уговаривать меня начать театральную карьеру. Ну вот, накаркала – я слышу, как она кричит от книжного шкафа:

– Все очень хвалят школу Флорана!

Неласково смотрю на соседа.

– Ну, спасибо, Леонар, удружили.

– Не за что, рад был услужить.

– Берегитесь, самые ценные ваши книги у меня в руках. Будет очень жаль, правда очень жаль, если я использую их для того, чтобы подпирать двери.

– Вы никогда так не поступите.

– Никогда не говорите никогда!

На следующий день я чувствую себя совершенно разбитой, потому что допоздна разбирала и листала сокровища Леонара, но утреннего ритуала не нарушаю. Мне надо сделать еще несколько покупок, и из булочной я возвращаюсь чуть позже обычного. Едва успеваю устроиться в саду, как появляется сосед, входит в калитку и, прихрамывая, направляется ко мне. Садится на стул напротив и, морщась, потирает ногу, как будто она болит все сильнее. Он принес роман, который я дала ему почитать, закладка торчит примерно на середине книги.

– Признайтесь, вы мне это подсунули, потому что там есть старый ворчун по имени Леон?

Вот насмешил!

– Леонар, вы мне приписываете недобрые намерения. Я дала вам эту книгу, потому что очень полюбила стиль писательницы и историю, которую она рассказала. Вы, наверное, тоже ее оценили, если так быстро прочли половину романа.

– Это неплохо. Но ей далеко до Флобера или Золя.

– У каждой эпохи своя литература. Кстати, «Жерминаль» мне очень нравится. Борьба шахтеров, неравенство, восстание Лантье – все это мне просто душу перевернуло.

– Это мрачное, политическое и символическое произведение. В том, что касается классовой борьбы, оно остается чрезвычайно современным. Наше общество лучше не стало, и недостатки у него все те же. Словом, безумием было бы его не полюбить.

Я улыбаюсь – да, это определение мне подходит как нельзя лучше.

– И все же доля безумия во мне есть.

Секундная пауза, в которую врывается крик чайки.

– Моя дочь продала дом. Мы с женой ей его завещали, но передали заранее, чтобы уменьшить налог на наследство. И теперь она хочет отправить меня в дом престарелых, считает, что один я уже не справляюсь, и за мной надо присматривать. И все это из-за одной несчастной свечки, про которую я забыл, и она подпалила занавеску. Новые владельцы приедут через три недели. Признаюсь, я не обращал внимания на письма от нотариуса…

– И где он находится, этот дом престарелых?

– В какой-то дыре на краю света. В Бресте.

– Не такая уж это дыра.

– Для меня это еще хуже. Я всю жизнь прожил в Сен-Мало. Люблю мой город с его крепостью, и торговцев, с которыми изо дня в день встречаюсь и которым не жаль времени на то, чтобы поболтать со мной, и здешний пляж, на котором я знаю каждую песчинку. Все самое лучшее в моей жизни с женой было здесь. Все говорят, что воспоминания навсегда остаются в нашем сердце, но это неправда. Я забываю. Забываю ее запах. Забываю ее улыбку. И потому мне необходимо возвращаться туда, где мы гуляли, и делить с Матильдой кунь-аман, и просыпаться в своей постели, и утыкаться лицом в любимую ночную рубашку Рози, чтобы уснуть. Я боюсь потерять ее окончательно. Если я отсюда уеду, она совсем исчезнет, и мне останется только умереть. Я хочу провести остаток своей жизни здесь. И больше нигде. Но похоже, на этот раз у меня нет выбора.

– Вот потому вы нам и отдали ваши книги? Потому что должны покинуть свой дом?

Он кивает. Вид у него до того печальный, что сердце разрывается. Не знаю, что на меня нашло, правда не знаю, но неожиданно для самой себя говорю:

– Вы туда не поедете. Я кое-что придумала. Дайте мне время до завтра, и встретимся здесь же, в обычное время.

С ума сошла.

Я, наверное, совершенно рехнулась, если мне в голову пришла такая мысль, и даже две. Вскакиваю и убегаю, а Леонар в растерянности остается сидеть на садовом стуле.

После обеда я поговорила с мамой, поделилась с ней своими грандиозными идеями и почувствовала, что она относится к ним слегка скептически. Думаю, ей трудно в это поверить. Вообще-то и мне самой тоже. Сначала она посмотрела на меня как на умственно отсталую, которая при этом говорит на рачасапе (а я так старалась объяснить внятно), потом поглядела на Шиши и Коко, которые ничем ей не помогли, и, наконец, заулыбалась и закричала, что я гений. Ну то есть не совсем так, она сказала, что план у меня гениальный, но не будем мелочиться, да?

И с тех пор, как я с ней этим поделилась, мама без остановки носится по всему дому – надо же навести порядок и все подготовить. Я не вмешиваюсь, мне есть чем заняться в ближайшее время. Я собираюсь уходить – мы с Амандиной договорились встретиться в баре, – и когда уже заканчиваю причесываться, мама просовывает голову в приоткрытую дверь ванной. Прищурившись, смотрит на меня так, будто пытается читать мои мысли. Я не первый день с ней знакома.

– Ты же знаешь, что ничего из этого не выйдет?

– Я уверена, что если постараться… Погоди, дай сосредоточиться!

– Мама, я тебе тысячу раз говорила, что…

– Знаю! Ты сейчас думаешь, что я не смогу догадаться, о чем ты думаешь!

– Не угадала, я думала про слово «антепенультим».

– Анте… как дальше?

– Посмотри в словаре – по крайней мере, тебе будет чем заняться, пока я выпиваю с Амандиной. Да, а заодно поищи там слово «кальпа».

– Что? Какого еще скальпа? Я прекрасно знаю, что это означает, и не для того тебя растила, дорогая моя, чтобы ты угрожала своей матери. Нет, это просто…

Она продолжает кипятиться, но я уже направляюсь к выходу. На пороге оборачиваюсь и широко улыбаюсь.

– Мамочка, я тебя обожаю! До скорого!

Закрывая дверь и даже выйдя на ведущую к пляжу дорожку, я слышу, что она все еще продолжает бухтеть. Теперь мне уже не терпится, чтобы поскорее наступило завтра и чтобы я