Сегодня мы с мамой навестили Мон-Сен-Мишель. Мы там уже бывали, но нам захотелось оживить воспоминания, и утром мы сели в экскурсионный автобус. Место все такое же волшебное, блинчики все такие же непомерно дорогие, а туристы даже не в сезон валят толпами, но мы отлично провели время.

В пять часов нас высадили из автобуса рядом с пляжем, и мы за четверть часа дошли до дома.

Теперь стоим у калитки и спорим о моем будущем (да какое у меня будущее, не о чем говорить).

– Нет, мама, я не открою здесь блинную. И в Париже не открою. И не уговаривай меня делать сидр!

– Сейчас это модно, люди даже варят свое пиво! Так чем же ты займешься?

Хороший вопрос. У меня нет ответа. Просто жить, прозябать день за днем? Я не могу поделиться с мамой своими терзаниями, рассказать ей, как зашла в море, не хочу, чтобы она еще сильнее тревожилась. Если Анник говорит о моем будущем, значит, верит в него. В отличие от меня.

Мы входим в сад, и у меня появляется странное ощущение пустоты, как будто чего-то не хватает. Но чего? Смотрю во все глаза. Похоже, кто-то поработал в саду, скосил половину травы и небольшой участок вскопал. На земле валяются садовые инструменты – лопата, грабли, тяпка и секатор. А на месте буйных зарослей – такой простор. Задаюсь вопросом, не садовый ли гном все это проделал в припадке безумия, но должна признать, что получилось красиво, и на меня это действует очень благотворно. Мама не может опомниться от изумления.

– Ты наняла садовника? Очень удачная мысль! Так жалко, когда земля пропадает зря. А помнишь, как ты убила кактус?

– Да, и именно потому я траву не трогаю. Она, наверное, умерла бы, заметив, что я к ней приближаюсь. Только я никого не нанимала. Думаю, в облике старого демона иногда скрывается ангелочек… Иди в дом, я через пять минут вернусь.

Кажется, я знаю, кто этот садовый гном.

С улыбкой направляюсь к дому Леонара. Подхожу ближе, и мне кажется, что я слышу голос старика, но слов не разобрать. А когда он наконец появляется в поле моего зрения, я вижу, что Леонар на крыльце говорит по телефону. Похоже, он в ярости – мечется взад и вперед, стуча тростью, брови у него насуплены, губы поджаты. До меня доносятся лишь обрывки разговора.

– Ты не можешь так со мной поступить. Я… нет! Что со мной станет?

Разворачиваюсь и ухожу, стараясь, чтобы он меня не заметил – логично было бы предположить, что сейчас не время его беспокоить даже ради того, чтобы поблагодарить за спасение моего несчастного сада. Но я успеваю заметить прелестную лужайку, пестрые клумбы и клочок земли, на котором растут огромные овощи. Похоже, Леонар обладает скрытыми талантами. До меня долетают еще несколько слов, в том числе – «всю свою жизнь здесь… и речи быть не может», потом, кажется, он в бешенстве дает отбой. Что с ним приключилось?

Засунув любопытство поглубже, возвращаюсь домой, здороваюсь с Коко и Шиши, которые гоняются друг за дружкой на террасе, – то есть Коко летает, а Шиши скачет – и с пухнущей от вопросов головой иду к маме на кухню.

Назавтра у меня появляется повод для беспокойства. Пакетик из булочной лежит рядом со мной, уже больше половины одиннадцатого, а Леонара все еще не видно. Куда он запропастился?

В одиннадцать я не выдерживаю. Закрываю компьютер с романом, который все равно не двигается, и иду к нему. Леонар сидит на ступеньках крыльца, смотрит на свои руки, лицо озабоченное, лоб наморщен еще сильнее обычного. Он даже глаз не поднимает, когда я сажусь рядом с ним и спрашиваю:

– Что случилось? Вы поругались с литориной?

– Очень смешно.

И после секундной паузы он прибавляет:

– Вернее было бы сказать – с драконом.

Теперь мой черед помолчать, дожидаясь продолжения, но Леонар больше ничего не объясняет. Кладу рядом с ним пакетик и сижу, глядя на старика и надеясь, что он мне откроется, но тот остается закрытым, как устрица. К величайшему моему удивлению, в конце концов он все же начинает говорить.

– Я знаю, вы любите книги. У меня здесь настоящие сокровища. Может, вы их заберете? Мне надо от них избавиться, и хотелось бы, чтобы они были бесплатно доступны всем. Бо́льшая часть этих романов – первые издания, я всю жизнь их собирал. Некоторые даже с автографами, они стоят целое состояние…

– Почему вы хотите мне их отдать?

– Не в этом дело, – ворчит он. – Можете вы их забрать и сделать доступными для каждого, кто захочет прочесть?

– Вы не хотите их продать или подарить вашей дочери?

Он ерзает на ступеньке, и я вижу, что мои вопросы его раздражают.

– Так берете или нет?

– Да-да, конечно, беру. Дом большой, места много, а книжные полки почти пусты. Есть где расставить.

– Хорошо, тогда жду вас с вашей матушкой сегодня после обеда, начнем перетаскивать их к вам. Ровно в два, не опаздывайте.

С этими словами он встает и оставляет меня одну на крыльце.

Больше я ничего не знаю.

В назначенное время мы с мамой, нагруженные пакетами и коробками, стоим у его дома.

Леонар открывает нам ровно в два и знаком предлагает следовать за ним. Дойдя до гостиной, мы надолго замираем в изумлении, разглядывая книги старика, затем мама, как всегда тактично, приступает к допросу:

– Почему вы хотите избавиться от таких сокровищ?

– Мама, перестань! – одергиваю я ее. – Нас это не касается.

Притворяюсь, что меня возмущает ее бесцеремонность, но не могу справиться с удивлением и любопытством, а потому, заставив маму замолчать, продолжаю сама. Мы решительно одна другой стоим.

– И в самом деле, довольно неожиданно с вашей стороны отдать нам самые ценные книги…

Он ставит нас на место – у него это отлично получается:

– Я отдаю их не вам, я отдаю их обществу.

– Но почему?

– Потому что!

– Вы скоро умрете, да?

– Мама!

Меня разбирает смех, но я сдерживаю себя, видя, как насупился Леонар. Глубоко вздохнув, он поворачивается к нам спиной и принимается за работу. Я уже достаточно хорошо знакома с ворчливым дедулей, чтобы понимать, что больше от него никаких пояснений не добьюсь. Мы начинаем складывать драгоценные издания в коробки, и я замечаю, что Леонар двигается будто через силу. Каждый раз, как мы уносим очередную коробку, он все больше сутулится и словно бы съеживается.

Всю вторую половину дня