Я встаю с пола.

– А когда маме изменял, у тебя тоже был договор?

– Я женился на Наде! Все эти годы я любил ее и жил с ней! Я и сейчас ее люблю! – отвечает он, как будто это должно что-то значить для меня.

Его пустая болтовня.

– Доволен собой? Я тобой доволен, ученик. Это было идеальное выступление. – Он обессиленно мне хлопает, но хлопков не слышно. – Поздравляю. Все как ты хотел: ты нашел свой голос. Ты победил дракона. И ты лучший на «Темной стороне».

Я, вытирая слезы, улыбаюсь.

– Ты пригласил меня на «Темную сторону», чтобы помочь, папа. Да я и есть Темная сторона! – кричу я на него. Он отступает. – Девять лет назад ты создал внутри меня черную дыру, и она меня проглотила. Я никогда не покидал темную сторону.

Он молчит. Самое время перейти к блицу.

Я поднимаю правую руку.

– А Наде ты сказал, что, когда мама умрет, я перееду к вам?

Молчит. Сгибаю первый палец.

– Ты в курсе, что мама умирает в больнице прямо сейчас?

Молчит. Сгибаю второй палец.

– Что ты тут создал? – Я оглядываюсь по сторонам, понимая, что вся его идея – пустышка. Что она не работает. Что «Темная сторона» не избавляет город от зла. Она его излучает. Человек не может высвобождать зло на какой-то площадке. Ведь спор, ярость по своей сути лишь эго. Эристика. Наслаждение. Нельзя опустошить колодец, избавиться навсегда от зла, когда со страстью его высвобождаешь, как и нельзя удовлетворить потребность убивать на войне. Домой ты не вернешься чистым и свободным от своей темной стороны. Ты просто будешь ждать, пока она вновь тебя поглотит.

Учитель молчит. Сгибаю третий палец.

– Ты вообще изменился?

Молчит. Сгибаю четвертый палец.

– Знаешь… Мама всю жизнь говорила, что у нее появился рак уже после того, как ты ушел. Что ты долго не знал. Что она рассказала тебе, когда уже вылечилась. Тогда в первый раз. Врала, потому что любила. И сейчас зачем-то любит. Это обидно… это… – я делаю быстрый вдох, чувствуя, как черное внутри меня прорывается на свободу, – это больно. Только это больно во всей этой гребаной истории. То, что она не видит, какая ты мразь. И сколько бы я ей ни доказывал, она мне не поверит, что ты такой. Она процитирует всю Библию. Она всегда найдет тебе оправдание. Вот это называется любовью, папа. Чистой и абсолютной. Не моя «вспышка» и не ваш «договор». Слепая, но чистая любовь. И с этой любовью она умрет. А ты когда-нибудь ее любил?

Молчит. Молчит. Молчит.

Дракон почти убит.

Я сгибаю пятый палец, вспоминая о том, что не хочу его смерти. Прямо тут перед всеми. Не будет контрольного выстрела. Я здесь, чтобы донести мысль. Мне тяжело, но я ищу в себе последние силы, чтобы это сказать.

«Если тебе тяжело, назови вещь и скажи, что ты собираешься с ней сделать».

– Итогом дебатов должна быть измеримая истина. Ты больной человек. Я тебя ненавижу, но не отрекаюсь от тебя. Я все еще твой сын, и я хочу, чтобы ты меня услышал. – Он поднимает глаза. – Тебе нужна профессиональная помощь.

На сегодня хватает смысловых цепей.

Капюшон, наушники. Нажимаю на play:

Я расскажу тебе, но ты мне не поверишь.

Я воин темноты. Да, я в себе уверен.

Я сам себя собрал из пепла.

Мой корабль плывет против бурь и ветра.

Мой корабль плывет против бурь и ветра.

Мой корабль плывет против бурь и ветра.

Я сам себя собрал из пепла[16].

По ходу, этот чувак шарит в теме.

* * *

Иду по улице, размышляя о всякой фигне.

Думал, что буду думать о дружбе, о любви и семье.

Но в голову лезет какая-то греческая хрень.

Всякие их слова и тупые имена.

Какой еще Главкон? Какой нормальный человек назовет сына Главконом? Главкон-гондон. Вот апогей моей рифмы. Мастер-рифмоплет. Размышляю о словах «тезис» и «антитезис». Мама и папа. Тезис и антитезис рождают синтез. Я – синтез. Родители рожают меня. Две стороны. Светлая и темная рождают что-то серое, неопределившееся. Две стороны в споре рождают боль. Ссора, конфликт, дебаты, батл, война.

Интересно, что было бы, если бы они умели договариваться. Стороны. Родители на кухне и президенты в позолоченных кабинетах. Люди во всем мире. Если бы садились за стол и спорили бы, используя аргументы и логику, правду и совесть, а не оружие. Если бы рождали синтез.

Если бы мы вернулись на девять лет обратно. На нашу квартиру. Мама сказала бы папе, что все знает, и вместо криков и скандалов они бы оба посмотрели на ребенка, играющего в лего. И поняли бы кое-что важное. Он взял бы ее за руки, и они сели бы за стол в кухне и обсудили бы измену. Нашли бы решение. Синтез. Возможен ли он при измене? Пойти к семейному психологу и найти решение.

Наверное, в некоторых случаях, на длинной дистанции это неисправимо. Не с учителем. Это поломка где-то глубоко внутри. Возможно, откуда-то из его детства. И он передал эту поломку мне. Из-за нее никакой синтез невозможен. Ты просто ломаешь все то, к чему прикасаешься. Мама, я, Карина… мы-то уже сломаны. А Надя? А мой брат? Теперь и их ломаешь.

Ломаешь. Ломаешь. Ломаешь.

Я бью ногой мусорную урну.

Смотришь в глаза и сердце сжимаешь.

Еще одна жизнь. Еще одного ребенка.

Эстафета надолго. Передавайте поломку.

Вот бы применить какое-то решение для всех. Для всего мира. Так, чтобы ни один ребенок не был проигравшим с самого начала. Как я.

Ломаешь! Ломаешь! Ломаешь!

Когда мой день рождения, не знаешь.

Ломае…

– Суету наводишь?

Оглядываюсь. Джамал смотрит на меня из машины. Рядом с ним сидит Вальтер.

– Спускаю пар… – тяжело дышу я. – Но я работаю над собой.

– Мы можем подождать, если ты еще не все.

Я смотрю на раздолбанную