– А мама?

– Сказала, на все воля Аллаха, и, значит, в этом для меня благо. Я пропустил мимо ушей, а потом подумал, что, если бы согласился поехать с Загиром, меня бы, возможно, не было уже. Я живой. Хвала Всевышнему. Так что да, мам надо слушать. Вспомни слова Карины.

– Ты о чем?

– Не помнишь ее финальную минуту?

Мы останавливаемся у подъезда.

– Нет… – Я пытаюсь вспомнить, о чем она говорила, помню, что-то обидное, но я сразу выбросил это из головы.

– Про маму. То, что ее не замечаешь. Не обижайся, брат. Но ты как будто живешь дальше. Как будто ее уже нет.

Мне нечего ответить.

– А мое выступление? Я пытался тебе вдолбить, что ценить начинаешь, когда уже все… – Он мотает головой. Злится. – Что ты вообще тут делаешь? Вот прямо сейчас, что ты делаешь? Твоей маме пара месяцев. Почему ты со мной в машине, с Кариной на свиданке, на батлах, зачем ходишь в колледж? Почему ты не с ней? У вас осталось так мало времени!

– Не знаю…

Конечно, знаю.

Я убегаю.

Мы оба выходим из машины. Смотрю на окно третьего этажа. Горит свет. Знаю, что должен идти к ней и обнять ее. Но мне как никогда страшно. Она мне что-то скажет… Результат КТ.

Джамал рукавом очищает зеркало от снега.

– Что будешь делать дальше? Поедешь домой? – спрашиваю я.

– По ходу посмотрим. Будет официальный турнир по дебатам. Может, туда дам газ.

– Не задолбался еще?

– Я же говорил, это наша греческо-дагестанская тема. Мы любим кипиши. Да и вообще, когда я на сцене, как будто живой. Настоящий. Когда споришь с кем-то. По ходу, я поэтому и шел на «Темную сторону», чтобы чувствовать, что живу. У тебя не так?

– Не-а. Мне просто нравилось это чувство, когда ты говоришь что-то и видишь, что в глазах людей что-то меняется. Что ты заставил их поверить во что-то. Даже если на время дебатов. Как будто… знаешь, как будто создал новую реальность. На пять минут. А потом смотришь в глаза зрителей и понимаешь, что они верят. Как будто ты изменил их… Не знаю, как еще объяснить.

– Хорошо звучит. На, – он протягивает мне руку, я тоже, обнимаемся. Как будто делали так всегда. Всю жизнь. Как будто друзья.

Он садится в машину.

– Это было хорошо. Когда ты сказал, что ты и есть Темная сторона.

– Перебор?

– Не, бомба. Прям мурашки по коже. Самое эпичное, что я слышал на «Темной стороне». Этими словами ты ее похоронил. – Он усмехается: – Но ты, главное, сам не верь в это, понял?

Я нагибаюсь к зеркалу с другой стороны.

– Я не подхожу Темной стороне. – Я вспоминаю учителя и добавляю: – Никто не подходит. Мы все светлые и темные. Ситуативно.

– Здесь нужна расистская шутка за триста.

Мы смеемся. Он поднимает с моего кресла наушники.

– Не забудь.

Я смотрю на них и понимаю, что Александре Палне понравилось бы то, что я сделаю:

– Оставь себе.

Надо научиться слышать себя, а не заглушать.

Джамал уезжает, я смотрю в темноту подъезда, которую надо преодолеть, чтобы оказаться на свету, с мамой.

Прям метафора на всю мою жизнь.

Стучусь, она открывает. Я обнимаю ее. Она говорит что-то про ужин и идет на кухню, держась за стену.

Вхожу в комнату и сижу там минут двадцать, просто глядя в окно. Мама что-то спрашивает, а я отвечаю либо да, либо нет. Думаю о том, как задать страшный вопрос.

Она входит в комнату, а я обнимаю ее еще раз, говорю то, что не говорил очень давно. То, что как бы само собой разумеющееся.

«Если тяжело, назови вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

– Я тебя люблю. Очень.

Я извиняюсь за то, какой я есть. За то, что не с ней, а когда с ней, то все равно в своем мире. Мама отвечает, что любит меня ровно за то, что я такой, какой есть. И за то, что я добрый и хороший парень, несмотря ни на что.

Вспоминаю слова учителя: «Ты, Данила, добрый парень. Я это знаю, потому что твоя мать не могла воспитать тебя другим, и, что бы ты у нас ни нашел, ты найдешь способ использовать это правильно».

Хорошо, что мамы не было там. Хорошо, что она не видела мою темную сторону. Ту, что я нашел внутри себя и сегодня использовал… так, как использовал.

Я собираюсь обещать, что теперь буду с ней всегда, все время, что ей отведено. Она меня обнимает и целует в макушку.

– Как анализы? – наконец спрашиваю.

Она берет меня за руку и ведет на кухню. В тот день восемь месяцев назад, в Кинешме, она сделала то же самое, когда болезнь вернулась, и тогда она назвала мне срок.

– Садись, – говорит она. Ставит тарелку с пловом и кучу зелени.

– Ма. Тебя отвели на КТ?

Она замирает у окна, ко мне спиной. Слегка вздрагивает. Поворачивается, сдерживая слезы.

– Что? – Я встаю со стула.

– Дима звонил.

– Что… что ему было нужно?

– Спросил, чем может помочь. Сказал, что возьмет на себя все медрасходы, квартплату, вообще все.

– А ты?

– Конечно, отказалась.

– Правильно, – киваю я и, не выдержав, добавляю: – Пусть идет к черту.

Мама мотает головой.

– У него семья. Твой братик. У них своих куча трат. Да и мне тоже больше не надо денег.

– Почему?

Она молчит.

Я знаю этот взгляд. Знаю, что сейчас она скажет: что ей осталось недолго и что она просто хочет знать, что у меня все будет…

– Тридцать процентов, – едва слышно произносит она.

– Тридцать… – Я падаю на стул. То, что оставалось во мне живое, летит куда-то вниз, во тьму. – Они же говорили, максимум двадцать процентов роста. Они же говорили… Почему так быстро?! Надо было пить то, что они говорили! Надо делать то, что говорит врач, а не придумывать свое лечение, поливая овощи святой водой!

Я сбиваю зелень со стола. Мама в слезах мотает головой, продолжая закрывать рот рукой. Другой берет меня за руку и пытается усадить. Но мне не хочется успокаиваться.

Оставь в покое кулачок!

Пусть сдохнет червячок!

– Минус…

– …

– Что?

– Минус тридцать процентов.

Я смотрю на нее с открытым ртом. Пытаюсь что-то сказать.

– Диета? – выдавливаю я.

– Просто инструмент, – мотает она головой опять. – Ты знаешь кто.

«Ему стоит