– Я все.

– Тогда погнали.

Я открываю заднюю дверь. Дашка двигается на другую сторону. Сажусь.

Мы едем молча, пока Вальтер вдруг не произносит:

– Похоже, все. Нет больше «Темной стороны».

– И правильно, – говорит Дашка.

– Скучняки будут, – говорит Джамик.

Все молчат, как будто ждут моего мнения.

По дороге попадаются сломанные плакаты, транспаранты с требованием не закрывать очередное что-то.

– Насрать. Я больше и не собирался. С меня хватит.

– Уже можешь отключить пафос, – бросает назад Вальтер.

– Ты уже знатно накидал там, тормози, – добавляет Джамал.

Дашка хихикает, я тоже улыбаюсь.

– Думаю, еще не скоро избавлюсь от этой речи. Прицепилась – не отмоешься.

– Это точно, – кивает Джам. – Горе нам, горе…

Вальтер тянет руку к магнитоле и включает.

– …В связи с чем президент объявил беспрецедентную мобилизацию экономики. Как обозначил министр региональной промышленности Рутнев, необходимо возобновить работу всех запломбированных нефтевышек. Более того, начинать открывать новые месторождения. Приглашать профессионалов со всей страны. Это особенное время для России. Мы должны направить все свои ресурсы, включая не только нефтегазовую отрасль, но и металлургию, на то… – Джамик отключает звук и спрашивает:

– Музыка есть?

Мы молчим. Он включает кумыкский мелодраматичный хит, повествование которого хорошо ложится на другой мелодраматичный хит – бумажный. Про моряка, который пытался измениться ради любимой.

Надо уже дочитать.

– Тут тормозни, – Вальтер указывает на перекресток с барбершопом. Тем самым, на стену которого мы с Кариной клеили приглашения на книжный клуб. Там, где она собиралась мне рассказать, для чего учитель создал «Темную сторону». Там, где за нами поехали ППС во главе с Дашкиным отцом. Петровым, потому что она тоже Петрова. На этом месте Карина в шутку предложила поцеловаться.

В тот момент я не верил, что такое возможно. Что между нами что-то будет. Но ведь было. В другую ночь уверен, что было. Я был близок к поцелую с девушкой мечты. К первому поцелую в жизни. А может, и не был. Может, напридумывал, псих.

А она мне сказала, что у нее есть парень и что я его не знаю. Студент. И не соврала. Я его совсем не знаю. Вечный студент, заочно учится еще на кого-то. Получает третье высшее. А может, четвертое. Чем еще заняться гениальному человеку? Профессор Манхэттен. Секретный агент. Учитель.

– Идешь, мелкая? – спрашивает Вальтер, выходя из машины. – Давайте, педики.

– Эй, если скажешь еще что-нибудь про религию, я оторву твой… – Джам оглядывается на Дашку, – найду что оторвать.

Вальтер и Джамал обмениваются жестами средними пальцами.

Даша вроде как собирается выходить, но, повернувшись ко мне, быстро чмокает в щеку. А потом сбегает.

– Ты обещала дать завтра списать, – говорит Вальтер.

– Неделю без мата. Договорились? – предлагает свои условия Даша, бросив робкий взгляд назад.

– Садись вперед, че как лох, – говорит Джам. Я пересаживаюсь, но мы не трогаемся. Посмотрев на меня, он спрашивает: – Мама в больнице?

– Уже дома. Написал доктор, что она не хотела оставаться в больнице. Именно сегодня.

– Почему?

– У меня день рождения, – отвечаю не сразу. – Уговорила, чтобы ее отвезли домой. Наверно, хочет что-то приготовить… – Устало потираю лицо и выдыхаю. – Я уже не знаю.

– Поздравлять не буду. Какой-то конченый получился день рождения, – говорит он спокойно. Киваю. Все мои дни рождения «конченые».

Трогаемся.

– Все совсем плохо?

– Два месяца. Если повезет, четыре. Не повезет… – Неспособный закончить мысль, я замолкаю. – Что у вас делают в таких случаях? Когда… ну. Когда уже не знаешь, куда обратиться. Когда уже понятно все.

Он направляет указательный палец сквозь обшивку в небо.

– Уповают. Просят прощения грехов. И надеются.

– На спасение?

– На встречу в раю.

– Который не доказать.

– Не-а.

– В который только верить.

– Да.

Мы едем молча пару минут.

– Меня Дашка поцеловала. Ты видел?

– Серьезно?

– Да.

– Что она в тебе нашла…

– Евреи, брат, нравятся девушкам, – говорю я, пародируя дагестанский акцент.

– Серьезно?

– Ты не знал? Мне девушки проходу не дают. – Я начинаю ржать, но хочется плакать. Смеется и он. Громко, больно, но смеемся.

– Шутка за триста. – Он засовывает руку в дверной карман, достает оттуда воду. Читает вслух название: «Святой источник», – пожимает плечами, пьет и передает мне. Я тоже отпиваю.

Машина заворачивает на главный проспект. Вижу на параллельной улице набережную, где я сочинял Карине панегирик.

– Кстати, по ходу, ты особенный, – говорю я.

– Насчет?

– Я вчера на батле говорил, что только отец и ты не повелись на Карину. По ходу, ты один остался в списке.

Он усмехается, но мотает головой.

– Что?

– Я тоже, – сознается он. – Но еще в том году. У нас что-то наклевывалось… но я сразу понял.

– Что?

– Что она думает не обо мне. Что она просто… – Он тычет в мою грудь. – То, что ты говорил. Про пустоту. Ищет, как ее заполнить. Было видно, что она не со мной, а с отцом. Когда умерли дедушка и бабушка, я делал то же самое. Только по-дагестански.

– Это как?

– Дрался, – усмехается он, но качает головой. – И заработал свои предупреждения. Так что если я и особенный, то только потому, что вовремя соскочил и мы договорились на френд-зону.

Я киваю, думая о том, какой же запутанной и хитрой порой оказывается судьба, замысел Бога или этот вселенский хаос. Если бы Джамал ее не отверг, возможно, она не полюбила бы учителя, и тогда ничего этого не произошло бы.

– Еще не прошло? – спрашивает он. – Ну, чувства.

– За день? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Ну, вдруг уже больше ненавидишь, – он пожимает плечами.

– Хочу ненавидеть… но за что? Каждый делает что может. Чтобы не болело. Так что… – Я замолкаю, пытаясь понять, что чувствую. Вдруг что-то действительно поменялось. Но нет. Все по-старому. – Люблю. Очень, – говорю я и понимаю, что опять улыбаюсь, а улыбаюсь, потому что больно и хочется это как-то остановить. Провернуть этот Дашкин фокус – темную энергию в светлую, зло в добро. Грусть в улыбку. Не получается. Может, однажды. Но не сегодня.

– Ну, как говорят, у страха глаза велики. У любви тоже. Ты ей много чего накидал, всяких качеств.

– Она тоже так сказала. Но она именно что такая, – мотаю я головой. – Она действительно… – Я пытаюсь подобрать слово, но не могу. Сидящая внутри меня Наталья Аркадьевна поругала бы меня, если бы я использовал общее выражение, как «хорошая». Идеальной назвать ее не решусь. Выдавливаю только: – Жертва. Как и все.

– Философски. Сократу бы понравилось, – усмехается Джамал. – А меня отчислили, официально, – говорит он, уводя этим мои мысли.

– Дерьмо.

– Пофиг, – он отмахивается.

– Дома знают?

– Пахан поругал. Опять сказал, что я бестолковый. Что как только вернусь, устроит меня в