– Карина… – пытается вмешаться учитель. Но в этом нет смысла.

Она не осознает, что ее инстинкт убийцы больше не работает и, что бы она ни сказала, это больше не сделает мне больно, ведь я полностью открыт. Свободен ото всех оков.

Я воздух, ножи идут сквозь меня.

Я время, боль уйдет, а я буду всегда.

Я все. И свет, и тьма. Сама судьба.

– Да. Назвал, и все стало понятным, – соглашаюсь я. – Я просто по-другому не могу жить среди них. Среди вас. Среди людей[15]. Но когда каждый чем-то болен, когда каждый соответствует какой-то ненормальной норме, странице в учебнике по психологии, коих я перечитал десятки, вот тогда мне более-менее и становится понятно, как жить, чтобы никто не сделал мне больно.

– Ты ничего… не знаешь о любви. О том, что чувствует человек, когда ему пишут стихи. Да, да, – воодушевляется она. – Я хочу прочитать тебе кое-что.

– Не надо, Карина, – влезает учитель почти испуганно. Он знает. Мистер Манхэттен знает, что сейчас произойдет. А она не знает, что своими руками сейчас уничтожит все, что между ними было.

– Я хочу, – говорит она и останавливает его тем же самым жестом, который сделала вчера. Смахнув его рукой, как надоедливую муху. Жестом не ученицы, не дочери и даже не равного. Жестом, который я никогда бы себе не позволил, она отметала его не один раз. Греческая богиня, влюбленная в смертного красавца.

– Прошу тебя, не надо… – повторяет он. Но уже поздно. Она в моей западне.

– Пусть знает, что такое настоящая любовь, – произносит она, готовая нанести последний удар.

В шахматной партии это называется цугцванг.

Она открывает рот, но я успеваю раньше:

– Думал, о жизни все я знаю.

Но встретил вас и вмиг пропал.

Вы уж простите, дорогая.

Любовь как клетка.

Вас поймал.

Она смотрит на меня, и я вижу в ее глазах, что только что последний кусок пазла встал на место и вся картина собралась воедино. Все то, что происходило внутри меня все эти годы. Три птицы, пойманные учителем в одну и ту же клетку. Мою мать уже не спасти. Она навсегда поймала сама себя. Она любила его всегда и будет любить до самого конца. Но может, другие две птицы спасутся.

– Но любимая, как птица,

рвется в небо на закате.

Был обязан в вас влюбиться,

Горькой книги я писатель… —

завершаю я стих, который не только моя мать будет считать подаренным только ей, но и Надя, на холодильнике которой он висит рядом с семейными фотками. А что будет с Кариной? Я не знаю. Пуля, пущенная в меня, рикошетом попадает в нее саму.

Прошлое.

Сегодняшнее.

Будущее.

Рифма вечна.

Карина смотрит на любимого мужчину, садится обратно. Бледная. Совсем не такая, какой я ее увидел в первый раз, когда вошел в колледж. Не такая, какой я видел ее на сцене во время дебатов. Больше нет этой энергии, улыбки, уверенности в том, что она изменит этот мир. Нет и острых зубок, длинных ноготков – она больше не противник. Она не слишком взрослая для всех, не старшая сестра. Просто запутавшаяся девочка, которая попыталась залатать дыру внутри себя не тем способом. Как и я.

Карина утратила Эриду. И Светлую, и Темную.

– Мог бы не полениться и сочинить новые стихи для каждой новой птицы, – произношу я. Учитель, закрыв рот рукой, просто смотрит в пол.

Карина встает из-за стола, забирает свои вещи и убегает.

Пусть крылышки тебя несут.

Пусть птички песенки поют.

Пусть несет тебя река.

Твоя счастливая судьба.

– Карина… – единственное, что успевает бросить он вслед, затем поднимает на меня красные глаза: – Доволен?

Я молчу.

– Доволен?!

– Еще нет, – отвечаю я. – Твоя жена сказала мне, что даже не представляет, через что мы прошли с мамой. Что будет винить себя вечно за то, что разрушила нашу семью. И что ее бы убило, если бы ты ушел… – Еле сдерживаясь, я спрашиваю не про себя, конечно. Со мной все понятно – я расходный материал. Я спрашиваю о своем братике: – Ты о чем только думал? У тебя ребенок! Что ты наделал?! – Я бросаюсь вперед и пытаюсь его ударить, но он хватает меня. Легко, как куклу, и отталкивает.

Я падаю, как и мама упала тогда.

Он не знает, но я видел, как он это сделал. Каждый день я пытаюсь сказать себе, что ничего не видел, что не приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть, как он сказал то, что сказал, и оттолкнул ее, а она упала. Как он посмотрел на нее и обернулся на расщелину в двери, будто посмотрел в мои глаза, и убежал. А она, вместо того чтобы звать на помощь, лежа там, просила его не уходить к другой. Не бросать семью. И когда она крикнула что-то о ребенке, я вдруг понял, что это она обо мне. Что я существую. Я убежал под любимую кроватку, веря в то, что проснусь и этой реальности не будет. Вернется вчерашняя, в которой все было хорошо.

В которой я…

ГЛУПЫЙ! ГЛУПЫЙ! ГЛУПЫЙ МАЛЬЧИШКА!

…додумался не говорить мамочке о красивой тетеньке, слишком долго целовавшей папу в его кабинете.

До недавнего времени у меня довольно хорошо получалось разделять эту память. Тот, кто был до, – большой и сильный папа, научивший говорить, научивший убивать драконов внутри себя. И другой – злой, непапа. Трус и мерзавец.

– Никто бы ни от кого не ушел… – говорит этот другой обессиленно. – У нас был договор. Это не могло долго продолжаться.

– Так это и есть ваша любовь? Что за любовь такая, когда вы просто договариваетесь перестать… – я вспоминаю черную дверь, за которой они делали черные дела, – делать то, что вы делали?

– Это любовь, Даник. Когда отпускаешь, как бы ни любил… Я понимаю, ты думаешь, что все сделал как надо. Что теперь все справедливо. Но мы и сами все понимали с ней. С