— А его имя, вернее, псевдоним? — спросила Ира.

— Отсюда и псевдоним. Что-нибудь хлесткое, колючее.

— Ежик, — сказала Ира.

— Хлыстик, — сказал я.

— А может, Перчик, — сказал Колька.

Мы вдруг рассмеялись.

— Кажется, зарапортовались, — почесал в затылке Колька.

Некоторое время сидели молча. Затем Колька хлопнул ладонью по столу:

— Во всяком случае, это должен быть молодой веселый парень, но не абстрактный, а современный. Возражений нет?

— Нет, — сказали мы с Ирой.

— Увидим его, тогда и дадим имя.

— Как увидим?

— Надо отталкиваться от жизни, присматриваться к молодежи, наблюдать их поведение, привычки, манеру одеваться, их лексикон, шутки, даже походку. Затем отобрать все характерное и создать обобщенный тип.

Мы с Ирой переглянулись:

— Как развернулся будущий режиссер, а?

— Станиславский!

Программу можно было считать намеченной. В соответствии с ней Колька развил бешеную деятельность. Не пропуская ни одного выходного, мы проникали на молодежные вечера с их диспутами: «Есенин или Маяковский», «Любовь и брак будущего», в заводские клубы, где на собрании молодые ораторы громили Чемберлена и Черчилля, на танцплощадки, где под баян, подметая пол широченными брюками, строители-сезонники осваивали фокстрот и танго. Проникали в общежития, а днем даже непосредственно на стройки. Строек хватало и здесь, в Барнауле, страна росла, «шаги саженьи»…

Мы присматривались, прислушивались, подмечали особенности в поведении молодых людей, запоминали даже отдельные движения, жесты, записывали типичные выражения. Постепенно проявлялся тип современного молодого человека. А если добавить сюда еще большей бойкости, остроумия, уверенности — тогда, по нашим расчетам, мог получиться тот заводила, о котором мечтал Колька.

И еще одному делу посвятили Колька с Ирой несколько вечеров. После своего выступления, наскоро переодевшись, спешили на места. Вели «дневник» моей работы, фиксировали каждую реплику, каждый мой шаг. А утром, засев у меня в комнате, обсуждали все записанное, сортировали, отбирали, что могло пригодиться новому коверному.

Не встретила, например, возражений реприза с куклой. Кукла была сделана из ваты и обтянута материей. Внутри кукла пронизана каркасом из железной проволоки, это позволяло изменять ей позу, поднимать и опускать руки и ноги. Она изображала мою партнершу в акробатике. Я общался с ней, как с живым человеком. Мимически предлагал приступить к выполнению трюка, она отворачивала голову. Дарил ей цветок, она радостно поворачивалась ко мне. Проделывал с ней ряд акробатических упражнений. А в финале она стояла на одной ноге у меня на лбу, высоко подняв в арабеске вторую ногу, и я убегал с нею за кулисы. Не вызвала никаких споров и моя жонглерская реприза. Я жонглировал тремя разнородными предметами: котелком, яблоком и очками. В процессе жонглирования яблоко я съедал, после чего котелок ловко взлетал на голову, а очки, подкинутые вверх, точно усаживались мне на переносицу.

— А ведь не будет котелка… — вдруг встревожилась Ира.

— Будет шляпа, — успокоил ее Колька.

Получили одобрение еще несколько реприз, не унижающих достоинство человека. Затем взялись за «унижающие».

— Давай-ка покумекаем над твоей пародией на эквилибристку на проволоке, — предложил Колька. — Концовка там не для нового коверного, переделать надо.

Эта реприза имела неизменный успех. После выступления эквилибристки, скользившей по высоко натянутой проволоке, я раскладывал на ковре небольшой, метра в три, отрезок веревки. Копируя эквилибристку, скользил по веревке с величайшей осторожностью, отчаянно балансируя. Смех зрителей вызывало несоответствие предельной осторожности полному отсутствию опасности. Ко мне подходил инспектор манежа и предлагал усложнить трюк. Доставал из кармана черную повязку и завязывал мне глаза, после чего делал знак униформисту, и тот, взяв противоположный конец веревки, отводил его в сторону. Не видя подвоха я шел мимо веревки, прямо по ковру, все так же отчаянно балансируя. В конце перехода победно срывал повязку и обнаруживал, что одурачен. Обидевшись, ударял ногой униформиста, тот наподдавал меня, я летел на спину. Вскочив, хватал веревку и, угрожающе размахивая ею, гнался за униформистом, но, запутавшись в веревке, падал в опилки. Обильный урожай смеха собирали именно эти падения. Они-то и не устраивали Кольку.

— Чаплин может быть одураченным, — пояснил Зай-ков, — а наш парень обязательно должен одурачить тех, кто его дурачит. Даже с завязанными глазами ты, Глеб, должен скользить, не расставаясь с веревкой.

Я возразил:

— Веревка мягкая, вдавливается в ковер, не смогу я в ботинках нащупать веревку ногой.

— Да не нащупывать, — сказал Колька, — здесь надо что-то придумать.

— Я знаю! — закричала Ира. — Когда инспектор будет завязывать Глебу глаза, пусть Глеб подставит руку так, чтобы повязка легла наискось, тогда один глаз останется открытым, и Глеб будет видеть веревку.

Колька поморщился.

— Не смешно. Уж слишком примитивный обман. Нет, нужна неожиданность — вот что вызывает смех.

Наступило долгое молчание. Мы с Ирой напрягались, но безрезультатно. Колька с задумчивым видом мотался по комнате. Но вдруг резко остановился и закричал:

— Кольцо! Надо привязать к подошве ботинка кольцо. Когда Глеб будет раскладывать веревку на ковре, он незаметно просунет конец веревки сквозь кольцо, и его ботинок станет неразлучен с веревкой. Пусть униформист отведет веревку в сторону, ботинок Глеба все равно последует за веревкой.

— А где же тут неожиданность и смех? — не понял я.

— Вот когда ты благополучно закончишь скольжение и сорвешь с глаз повязку, то в ответ на удивленный взгляд инспектора снимешь с ноги ботинок, повернешь его подметкой вверх, и зрители увидят, что веревка продета сквозь кольцо. Вот тебе неожиданность и смех зрителей. А главное, одурачен будет не коверный, а инспектор.

— Голова! — охнул я.

— А я добавлю, — сказала Ира. — Когда униформист увидит, что Глеб и с завязанными глазами идет по веревке правильно, пусть начнет отводить веревку то в одну сторону, то в другую, а Глеб все равно будет неизменно скользить по веревке.

Внес свою лепту и я:

— А когда я сниму повязку, пусть удивленный инспектор спросит: «Как вам это удалось?» Я отвечу: «А мы с этой веревочкой неразлучные друзья, куда она — туда и я!» И только тогда покажу кольцо.

— Молодец, Глеб! — закричала Ира.

Восхищенные своим коллективным творчеством, бросились в цирк, хотелось немедленно проверить технику придуманной репризы.

— Веревка-то у меня есть, — озабоченно сказал я, когда мы шли по фойе цирка, — а вот где взять кольцо?

Проходили мимо окошка вешалки, оно было задернуто занавеской. Ира вдруг остановилась.

— Ой, сколько колец! — показала она на занавеску, висевшую на кольцах. — Нам бы одно…

— Эх, были бы сейчас ножницы или хотя бы нож… — мечтательно заявил Коляй.

— С ума сошел! — возмутилась Ира.

— Да-а, соблазнительно, — пробормотал я. — Чик — и готово!

— Ишь что выдумали! — неожиданно раздался сердитый голос.

Занавеска на окошке вешалки раздвинулась, за ней стояла гардеробщица с тряпкой в руке, которой