– Мама, папа, что случилось?

– Ничего, – усмехнулся Павел.

– Но что-то произошло. Ведь так?

– Не пойму, о чем ты?

– Это у вас, видать, что случилось? Хмурые такие приехали.

– Так мы промокли в дороге… – сказала Агафья, не зная, верить родителям или нет. – Нюра, все в порядке?

Сестра подняла большие глаза, спрятанные под оправой очков. Нюра глядела на нее, загораясь от волнения.

– Тебя искал Семен Новиков, – выдохнула Нюра и с вызовом посмотрела на родителей, прекрасно зная, что поступает совсем не так, как они хотели бы. – Он был здесь.

В этот самый момент Гаврила, словно нарочно, перестал кашлять, и голос Нюры, казавшийся тихим в шуме, разнесся по всей избе. Агафья вцепилась руками в спинку пустого стула у стола, оглянулась на мужа, который замер и молчал.

– Когда же он уехал?

– Нюра! – прикрикнула мать. – До чего своебышная девка!

– Уймись, болтушка! – сказал отец.

– Давеча прямо перед вами уехал он. У него отпуск к концу подошел, не смог более ждать вас. А сейчас на станцию поехал. На поезд.

– Зачем же он приезжал?

– Ну и болтливая, коза, уймись!

– Пусть говорит, – вдруг раздался голос Гаврилы, не злой, но и не особенно радостный.

– Он хотел что-то сообщить вам… Но не дождался… И записки не оставил.

– Быть может, еще успеем догнать его? – всполошилась Агафья.

– Скорее всего, успеете еще.

Агафья бросила пронзительный взгляд на мужа, а он будто застыл в дверях – угрюмый, отстраненный, молчаливый. Как же тяжело было порой с ним! Почему все мысли и слова приходилось порой вытягивать из него клещами? И тут же встал перед глазами последний день в Кизляке, когда ни она, ни Тамара не могли от него добиться правды, и он, отстраненный, все молчал и обижался. Им нужно было ехать, им нужно было спасать накопления, вся их жизнь решалась в этот последний час, а Гаврила молчал… Так и сейчас: он, казалось, не понимал, сколь многое зависело от него в эту минуту.

– Ежели ты мне не веришь или не доверяешь, – заговорила взволнованно Агафья, – так езжай один, нагони Семена, узнай, что он имел сказать.

– Зачем бы это делать? – возразил Павел. – Гаврила освобожден, нам от Новикова ничего не надобно. Не пойму я, зачем он мог приезжать.

– Эх вы! – воскликнула Агафья. – Темные люди! Да ведь Семена арестовали после моего обращения к нему, должно быть, из-за меня и заподозрили. А если он сейчас приехал, то, значит, отпустили и гроза миновала. Человек ради нас собой рисковал, а вы так… стыдно мне за вас, эх, как стыдно!

– Да погоди ж ты, – сказала Тамара, – ведь не говорила ты никогда об этом.

– Семена тоже арестовали? – послышался голос Павла.

– Да, да! Ну что же вы? – поспешно ответила Агафья и вновь воззвала к Гавриле, однако не подходила к нему, словно боялась приблизиться. – Прошу, Гаврила, поговори с ним, догони его.

Гаврила то отводил от нее взгляд и смотрел в пол, то вдруг поднимал глаза и скрещивал с ней взгляд, полный каких-то странных, то ли гневных, то ли едких слов, но ничего не говорил, и по скулам его ходили желваки: он о чем-то напряженно думал. Агафья помнила, как совсем недавно отец предупреждал ее о том, что нельзя рассказывать о поездке в Пласт мужу, что это станет ее роковой ошибкой, и что муж не забудет о ее поступке. Но она рассказала. А теперь родители, должно быть, тем более считали ошибкой, и самый этот разговор, и ее желание догнать Новикова. Тамара даже подошла к Нюре и погрозила ей кулаком, еле сдержавшись, чтобы не треснуть ее по затылку. Они не понимали, что там, где была подлинная любовь, как было у молодых Ермолиных, ревность, даже если возникала, не находила почвы для своих ростков.

– Поехали вдвоем, – наконец сказал Гаврила. – Глядишь, догоним.

– Да постойте же, не надо ехать, сын! – воззвал Павел, но Гаврила не ответил, только бросил на него угрюмый взгляд и пошел в сени, а Агафья, задержавшись в дверях, оглянулась и сказала:

– Стыдно это должно быть, стыдно. Человек ради нас – все, а мы… а вы…

И они пошли во двор, где стояла почти пустая телега и отдыхала еще не распряженная лошадь. Гаврила раскрыл ворота и, развернув лошадь вместе с телегой, вывел ее на скользкую дорогу. Дождь уже не капал – лишь моросил, и солнца свет теснил мрачные облака, сверкая в огромных лужах и в узких лужицах, заполонивших длинные колеи от колес.

Гаврила молчал, но гнал лошадь так, будто понимал, что они могут не успеть, и не хотел этого, и Агафья вспомнила, как несколько минут назад корила его мысленно за его немногословность, угрюмость, скрытность, даже называла про себя тугодумом, тогда как муж ее был совсем другим: он медлил, потому что взвешивал все решения, а уж когда приходил к какому-то выводу, то это всегда был единственно верный путь.

Но дрожащая от шума едва моросившего дождя тишина, в которой они ехали, казалось, не предвещала ничего счастливого: верно, они не успеют и уж никого не найдут на опустевшей станции.

Агафья шла быстрее мужа по перрону, заглядывала в окна длинного поезда и дивилась своей простоте: как теперь найти Семена, да на что она рассчитывала, когда ехала сюда? Люди уже все давно были в вагонах. Вдруг она заметила, что в самом последнем вагоне во влажном тумане виднелся человек, он стоял на ступеньке и выглядывал, словно высматривая кого-то на перроне. Даже сквозь сизую дымку, пыльно светившуюся в лучах солнца, было видно, что человек этот был по-детски тонок, но одновременно высок. Да, это был Новиков, и Агафья ускорила шаг, оторвавшись от Гаврилы и как будто забыв про него. Семен соскочил со ступеньки и сделал несколько шагов навстречу Агафье и, сдержавшись, не обнял ее, а только сжал крепко ее ладони. Уже в следующий миг он увидел в тумане Гаврилу, и лицо его против воли исказилось от налета едва уловимого разочарования и ревности, но он быстро совладал с собой.

– Семен, как я рада! Ты приехал… Значит, тебя освободили? – взгляд ее метнулся по его форме, задержался на фуражке.

– Да, освободили и восстановили в должности, а затем и повысили.

– Как я рада, как же это хорошо! Я так боялась, что ты претерпел из-за нас, из-за меня…

– Что ты, Агафья, я приехал только с тем,