этот последний и самый важный смысл, тогда, наверное, я не умру, но, быть может, жизнью это уже и не назовешь. Потому как все другие цели во всем мире расступаются перед этой сверхзадачей общества. Если человечество не справится с ней и не сможет изжить варварские проявления внутри себя: шкурничество, стяжательство, насилие, злость и зависть, – которые тянут нас назад, пытаются обратить развитие человеческого духа вспять, то… оно обречено. Вы, верно, скажете, что я так думаю, потому что нахожу утешение в подобных рассуждениях, но, уверяю вас, это не так. Человек способен делать самые обыденные вещи, а мысленно устремляться в возвышенное будущее, это его дар, ни одному другому существу на земле не присущий.

Вдруг зазвонил телефон, прервав их разговор. Агафья отчего-то вздрогнула. Она молча смотрела на Антонину Петровну, как та кратко отвечала кому-то в трубу, и не могла не заметить, что лицо директора стало бледным как полотно. Большая отекшая рука, покрытая пигментными пятнами, с шумом положила трубку. За окном стучал о стекло дождь, шуршала листва от маленьких капель, падающих с серого неба, на котором тонкими прожилками тянулись золотые проблески жгучего солнца. Было душно от влаги, и Агафье показалось, что у нее самой закружилась голова под убаюкивающие звуки дождя.

– Что случилось, Антонина Петровна? – выдохнула она, преодолев слабость.

Директор смотрела на нее несколько минут, будто окаменев, пока наконец не смогла вымолвить:

– Вас вызывают, Агафья Павловна.

– Куда?

– В НКВД.

Поразительно, но этот страшный удар Агафья перенесла молча и без слез, словно кто-то хлестнул ее, но промахнулся. В этот миг она думала не о себе, не о своей погубленной из чьей-то мести или зависти жизни, думала она только о своих детях, которые останутся сиротами, о стариках-родителях, которым нужно будет скрепя сердце поднимать ее детей.

Она встала, с непостижимым и неожиданным хладнокровием сказав только:

– Ну что же, я пойду.

Если бы Агафья впала в истерику, директор и то знала бы, как с ней быть, как успокаивать ее, но Агафья была неправдоподобно спокойна, как человек перед казнью, и это ее спокойствие вывело Антонину Петровну из себя, потому что оно было страшно.

– Не ходите, Агафья Павловна!

– Как это?

– Надо будет, сами вас найдут. Идите завтра, утро вечера мудренее…

– Нет уж, чему быть, того не миновать, Антонина Петровна. Все образуется, вот увидите.

– Прошу вас! Вам ведь плохо!

– Все образуется.

– Не ходи, Агафья Павловна, не ходи!

– Говорю вам: все образуется.

Казалось, чем больше выходила из себя директор, тем спокойнее и даже как будто веселее была Агафья, и оттого сцена вышла страшная.

Она пошла в шуршащий по крышам дождь, высоко поднимая пиджак над головой, чтобы не замочить волосы и голубое ситцевое платье. Дорогу размывало, и туфли на невысоком каблуке скользили по грязи. Подол платья все равно намокал и лип к коленям. Казалось бы: ей бы жалеть теперь себя, жалеть, потому что она шла сдаваться, навеки расставаясь со всей прежней жизнью, не увидевшись даже с родными и близкими, и каждый шаг, сделанный с трудом по скользкой грязи, и мокрое платье – все бы должно увеличивать ее горе, ее несчастье, все должно бы знаменовать победу зла над добром, низкого над высоким, подлости над человечностью. Но каким-то удивительным образом она ощущала совсем другое: ей именно хотелось, чтоб было невыносимо тяжело, намного тяжелее, чем сейчас, ей хотелось, чтоб было трудно, она почти желала физической боли, чтобы забыть о грядущем, забыть о крушении всех своих надежд, потому что нужно было продолжать верить, что вместе с ней не разрушались идеалы, а разрушалась лишь одна она – песчинка в тьме песка. Быть может, так и должно было быть: не одному же Гавриле расплачиваться за ту борьбу, что шла теперь в государстве между светом и тьмой, должна же была и она принести себя в жертву. «Да, – говорила Агафья себе, успокаиваясь и приободряясь, – это всего вернее: пропадать – так вместе».

Какими серыми казались дома в ненастную погоду, какой невзрачной казалась жизнь, еще, кажется, вчера бьющая ключом. Агафью направили к руководителю первого отдела, как ей объяснил сотрудник, это был вновь назначенный начальник. Она не понимала, что от нее могли ожидать, и в последний миг, когда дверь распахивалась перед глазами, она даже подумала, что ее позвали для того, чтобы уговорить сотрудничать с НКВД, но то, что она увидела в кабинете, было так далеко от всех ее самых смелых предположений и одновременно так близко всем ее потаенным чаяниям, о которых она предпочитала не помнить большую часть дня, чтобы не травить себе душу, что она… остолбенела.

Руководитель НКВД, Тимофей Евсеевич Иванов, мужчина лет сорока, с густыми черными волосами, с чисто выбритым лицом без усов, имел вид скромный и честный и отчего-то сразу напомнил ей Семена Новикова. От ее взгляда не укрылось то, что он смутился, увидев Агафью: до того прелестной она была – румяная, с мокрыми выбившимися из прически прядями, обрамлявшими красивое лицо с большими испуганными глазами.

Перед ним сидел человек, он был обращен к Агафье спиной, но уже через мгновение он обернулся и вскочил со стула – болезненно худой, с желтоватой кожей, как будто облепившей и стянувшей лицо, он был широкоплеч и чувствовалось, что он был физически крепок, несмотря на невзгоды последних дней или недель. Лицо его было выбрито, как и волосы на голове.

Неузнаваемый и в то же время казавшийся таким родным и знакомым, он смотрел на нее с неподдельной радостью, без всяких задних мыслей, не понимая, как жутко ей было видеть его таким, и что ей еще нужно привыкнуть к его новому облику. Агафья не верила своим глазам, как будто до последнего сопротивляясь чрезмерной правде. Это был Гаврила! И уже через миг он бережно сжимал ее в своих объятиях.

– Ну что вы, Агафья Павловна, – сказал Тимофей Евсеевич, – не плачьте. Супруга вашего оправдали, как и его товарищей. Он нам очень помог: когда разобрались в этом деле, стало ясно, кто был главным клеветником и кто отправлял невинных людей в заключение. И такой клубок распутали, мама не горюй!

И действительно, по щекам Агафьи текли нескончаемые слезы, но она даже не знала об этом, ничего не понимая от нахлынувших на нее чувств: какое-то дурманящее блаженство нашло на нее. Ей хотелось о чем-то подумать, что-то сказать себе, чтобы навеки запечатлеть этот миг в памяти, но ум был чист, как белое полотно, впервые в жизни он не плутал в собственных дебрях