Вскоре Агафья бежала по городу, едва подавляя в себе душевное смятение и рвение добиться правды для мужа. Для нее это был вопрос не просто любви или жизни и смерти, это был вопрос принципиальный, идейный, ей нужно было доказать родителям и всем остальным, что дело было в ошибке и клевете вредителей, а не в изъяне советской власти. Это был вопрос самого ее существования, всего ее мировоззрения, всей той любви, что она питала к бескрайней своей родине и ее символу – товарищу Сталину.

Теплые валенки скрипели на тугом мартовском снегу, покрывавшем мостовые и дороги; сугробы окружали дома, упираясь под самые окна, окутывали деревья, полностью поглощали голые кустарники. За старинными зданиями исторического центра возвышались снежные покатистые горы, а за ними лучилось в радужном блеске солнца высокое небо, по которому уплывали в неведомую даль, как корабли-странники, бесконечные отрывистые облачные гряды, чуть подернутые снизу свинцом.

В теплой овчинной шубе, закутанная шалью, Агафья чувствовала, как трещали щеки на морозе, как болел от холода нос, от сбивчивого дыхания ее шел теплый пар, и она не могла не думать о том, каким несчастным должен быть человек, которому из века в век нужно бороться то с суровой природой, то с несправедливостью судьбы. И так ей внезапно стало жалко себя, закутанную в слои теплой одежды, продрогшую, уставшую, голодную, уже не юную, не свежую, а все ждущую, что кто-то будет слушать ее, помогать, вежливо к ней относиться. Ни молодость, ни юность не были вечными, и скоро красота ее увянет, и ей придется справляться с трудностями жизни самой по себе, без поблажек, без уступок, и было еще неизвестно, какой будет эта жизнь: не станет ли еще более суровой, не ужесточится ли борьба. Мысли, мысли, бесконечные мысли, верные мучители ее, все бы отбросить, избавиться навек, ни о чем не думать, ни о чем не терзаться, не изъедать саму себя бесплодными дерзновениями и блужданиями ума…

Наконец она оказалась перед светло-алым зданием заводоуправления. Как во сне она вбежала на второй этаж по широкой дубовой лестнице. Антон Яковлевич был у себя, но примет ли он ее, когда она была женой не только бывшего, но уже осужденного работника завода? В нестерпимом и душном волнении, разгоряченная, запыхавшаяся, она ждала ответа секретаря, стянув с себя только теплую шаль.

Однако Ларчиков не только принял ее, но и, казалось, был чрезвычайно рад ее приходу.

– Агафья Павловна! – он помнил ее имя и отчество, что было столь удивительно и приятно, ведь она так давно была здесь. Ларчиков был так же неопрятен, так же небрежен к своему внешнему виду и даже, казалось, еще больше оброс – немытые волосы его достигали плеч. А лицо его было отталкивающего, нездорового багрового оттенка, так часто встречающегося у людей, которые злоупотребляют спиртным. Все это Агафья мгновенно отметила про себя, тут же удивляясь, как такие пошлые подробности могли волновать ее в такую минуту. – Что случилось?

– Вы, должно быть, еще не слышали про моего мужа, Ермолина Гаврилу Павловича.

– Как же, слышал. Уже все знаю. Очень жаль, такой талантливый молодой специалист.

– Да ведь он не имел высшего образования, только курсы.

– Тем более жаль, самоучка, пример для многих. – Ларчиков встал из-за стола и двинулся к Агафье. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь. – Он усадил ее на старинный кожаный диван, расположенный у самого окна.

– Так вы не верите, что он осужден заслуженно? – Спросив это, Агафья впилась глазами в его красноватое припухшее лицо, стараясь не упустить ни одного движения, ни одного колебания в нем. Он точно скажет, что не верит, вопрос только в том, солжет ли он, когда скажет это, или нет.

– Не верю, – без секунды колебания ответил Ларчиков и так убедительно мотнул головой, что у Агафьи отлегло от сердца: он, казалось, был честен с ней.

– Но, Антон Яковлевич, что можно сделать?

– В каком смысле? – вопрос его, точно такой, какой он задал ей полгода назад, неприятно поразил Агафью, и она тут же усомнилась в том, что он только что не солгал ей. Он как будто не помнил, что говорил, как будто совсем не отвечал за свои слова.

– Скажите мне, Антон Яковлевич, я прошу вас, – она наконец решилась задать ему главный вопрос, ради которого, быть может, и пришла сюда. Он весь обратился во внимание, был так учтив к ней и, казалось, ловил каждое слово, что слетало с ее уст. – Вы ведь отправили товарищу Сталину те письма, что я вам приносила?

– Письма? – ей показалось, что Ларчиков на несколько мгновений стушевался, отчаянно вспоминая, о каких письмах шла речь. – А! Конечно! Простите, что не сразу вспомнил, сами понимаете, столько всего произошло за это время. Конечно, ну что вы, обижаете, первым делом отправил, сразу после вашего прихода.

И вдруг как пуля просвистело в уме Агафьи воспоминание. Кто-то словно сдернул с близоруких очей ее пелену, и она вдруг увидела мир резче, отчетливее, чем когда-либо, – во всех его кривых и острых чертах, видела седые волосы среди лохм на голове Ларчикова, видела, как сальным блеском лоснились его маленькие глазки. В этот самый миг Агафью так больно пронзило столь чудовищное прозрение, что она мгновенно получила ответы на все вопросы, которые когда-либо являлись ей.

Это был тот самый Антон Яковлевич Ларчиков, старый знакомый Ермолиных. Тот самый Ларчиков, с которого началось крушение их судеб. Он заманил когда-то Гаврилу обещаниями помочь казакам и устроить бунт по всей уральской земле, убедил написать список самых богатых и отчаянных казаков, а когда сорок человек арестовали и допрашивали, Ларчикова арестовали тоже, но потом почему-то сняли с него все обвинения и отпустили, хотя он-то и был главным зачинщиком возможного бунта. Обо всем этом поведал ей когда-то Гаврила.

За девять лет она успела забыть его, а он, вероятно, никогда и не знал ее, но он вряд ли забыл Гаврилу – человека, которого подвел когда-то под арест и следствие, и вот теперь, дабы не просто свести счеты с деятельным и честным специалистом, а убрать того, кто мог поведать о нем опасные вещи в НКВД, он решил избавиться от Гаврилы. Нет, конечно же, Ларчиков не отправлял письма Сталину, хуже того, он, скорее всего, сжег их в тот же день в печке… стало быть, все эти месяцы наивная Агафья лелеяла бесплодные надежды. Было упущено драгоценное время, и Гаврила напрасно ждал все эти месяцы заступничества от товарищей и своей жены.

– Вы мне вот что скажите, –