– Да какое мне дело, что было три года назад?

– А ты послушай сперва, – спокойно ответил Павел, – сама сделаешь выводы. Так вот. Встретился мне по дороге не кто иной, как Семен Новиков.

Агафья ахнула:

– И ты не сказал мне ничего прежде?

– Да зачем бы? Ты замуж вышла, у тебя был ребенок.

– Так к чему мне теперь про него слушать?

– Да ты не перебивай, дочь. Выслушай. Он, похоже, был не женат… Про тебя, конечно, спрашивал. Даже допытывал, я бы сказал. Требовал, чтоб я поведал ему, где тебя найти. Мне пришлось ему все рассказать про вас с Гаврилой.

Агафья, в которой было зародилась надежда, раскраснелась от волнения. Но, когда она услышала последние слова отца, в ней тут же все погасло, и она стояла, едва дыша, не помня себя от отчаяния.

– Стало быть, рассказал-таки.

– Эх, отец, растяпа! – воскликнула Тамара.

– Да. А что мне оставалось? Сюда его звать? Сказал, как есть. Но главное-то было после: Семен в ответ передал тебе только одно послание, только одно.

В напряженной тишине, казалось, никто не дышал и было слышно, как жужжала где-то в углу уцелевшая в избе в зиму муха.

– Он сказал: «Если Агафье нужна будет помощь, пусть только позовет, всегда помогу».

По лицу дочери потекли слезы, но глаза ее застыли, как и губы, ни слова не слетало с ее уст. Так прошло несколько долгих, тягучих минут.

– Что же ты, дочь?

Вдруг неожиданно выражение лица Агафьи изменилось, брови сошлись в гневе, рот передернуло в язвительной усмешке:

– А что же мне? Бросаться к нему в объятья? Умолять о помощи? Ты ведь для этого мне рассказал!

– Да нет же, я к другому… – Павел сначала растерялся, не понимая ее вспышки гнева. А затем вдруг понял и смутился. – Разве же ты такого мнения о Новикове? Было что у вас по молодости? Приставал он к тебе? Тогда, конечно…

– Да нет же, я о другом совсем!

– Так о чем же? Не пойму я.

– И ты туда же, молчишь! – вдруг набросилась на мать Агафья.

– Что ты, девонька моя, умом тронулась, что ли? – воскликнула Тамара. – Какой бес в тебя вселился?

– Я просто говорю, почему не написать Семену…

– Написать! Такие вещи не пишут, знаешь сам, только ехать надо. Вот я тебя и спрашиваю: зачем толкаешь меня в его объятия? Эх вы, темные, темные люди, какими были темными, такими остались, бесчувственные! Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Вы Гаврилу уже заживо похоронили, думаете, его никогда не выпустят, сгноят в лагерях, не верите в советскую власть, в справедливость ее… Думаете, не вышло с ним, так хоть за другого ухажера меня пристроить, все надежнее…

Тамара не понимала, о чем говорила дочь, но Павел понял каждое слово, и по лицу его так быстро хлынули струи слез, и до того несчастным он весь стал, до того маленьким, что Агафья ужаснулась собственной жестокости. Впервые в жизни она видела, чтобы Павел плакал, и… она была причиной его слез. Вдруг Агафья поняла, что тот, кого она только что упрекнула в бесчувственности и темноте, хранил души в себе намного больше, чем сама она.

– Папа, прости! – и она, не понимая, что делает, бросилась на колени перед ним и сжала его руку своими ладонями, прижимаясь к ней лицом, мокрым от слез. – Не понимаете вы ничего, – сквозь рыдания всхлипывала она, как ребенок.

– Мы старые ничего не понимаем, а вы все знаете, так научите нас, – сказала Тамара. – Научите! Что понять? Как понять?

– Да как же я поеду-то к нему? Как являюсь-то к нему? Восемь лет прошло, уж не та я, подурнела… Он и думать забыл про меня… Только жалость вызову… Как это будет унизительно…

– Это ты подурнела? С ума сошла, девка! – воскликнула Тамара. – Ни на день не постарела, красива, как и в шестнадцать лет!

– Да разве в этом дело, глупеха моя, – вымолвил отец, улыбаясь сквозь слезы и стряхивая их рукой с лица, – ведь не за красоту любят. Он тебя пять лет ждал… Вот и весь сказ… Бывают такие мужчины… однолюбы, хоть что с ними делай, а всю жизнь страдают по одной. Унижаться не хочется перед ним, просить, так это другой разговор. Но разве же для Гаврилы нельзя и поступиться гордостью? Что скажешь, Тамара?

Тамару, горделивую до кончиков ногтей, передернуло от его вопроса так сильно, что все ее полное тело пошло ходуном, а лицо перекосилось в странной гримасе, выражавшей то ли гордыню, то ли неприятие такого вопроса. Она качала головой, цокая языком, и Павлу с Агафьей показалось, что она-то и решит их спор, отметет предложение мужа. Однако Тамара вздохнула и все же сказала:

– И гордость иногда… унять нужно. Я за тебя поеду, коли так тяжело тебе. За тебя в ноги брошусь Семену, потому что Гаврила – мой сын, пусть не родной, но он мой, мой сыночек, – и тут заплакала и она, и голос ее задрожал, перейдя в вой.

Агафья, так же сидя на коленях перед отцом, качала головой, прислонившись одной щекой к руке Павла.

– Ехать так ехать. Знать, судьба моя… догнала меня. Вам со мной ни к чему мотаться, оставайтесь с детьми. Да, все так и будет… будет все так… Он, быть может, – и это даже наверное, то есть наверняка, – охладел давно ко мне, женат, детей нянчит. А если нет… Это даже хуже… Это-то и мучит меня более всего.

– Да что же ты, Агафья? – спросил отец. – Что ты придумала себе?

– Если все так, как ты говоришь, если не разлюбил меня… как смею я обращаться к Семену, играть на его чувствах, не щадить его… Как это жестоко, все жестоко, словно я зажата между молотом и наковальней, и нет пути… И как это нечестно по отношению к Гавриле… Не простит он мне такого заступничества, чует сердце, не простит.

«И вновь взросление – думала Агафья. – Раньше все казалось: арестовали отца и брата – вот оно и взросление. Раскулачили, отправили в чужой город, в бараки, – вот опять взросление. Уж все преодолели, и дети появились, казалось, столько пережито, столько выстрадано, ничего не сломит больше. Но снова – испытание, и опять ты становишься старше, и снова натягиваешься, трещишь, но не ломаешься, стало быть, становишься все сильнее, а кожа дубеет все глубже. И так, стало быть, вся жизнь