отходил от Пелагеи. Сельская молодежь поставила спектакль о трактористе, который никак не мог определиться, кого он любит: взбалмошную девушку, мечтавшую о жизни в городе, или простую колхозную труженицу. Пелагею эта постановка так поразила, ударив по самому больному, что она насупилась и следила за происходящим на небольшой сцене затаив дыхание. Она не замечала, как стеснялись «актеры», как испуганно играли свои роли, сбиваясь, едва жестикулируя, почти не выражая никаких чувств на лице. Жизненность, как Пелагее казалось, сценария поразила ее в самое сердце, и она глубоко переживала зыбкость сегодняшнего вечера, предстоящий отъезд Василия и, вероятно, то, что она уже никогда не выйдет замуж и не будет жить в своем углу, не будет воспитывать собственных детей.

Казалось, самые яркие мгновения ее судьбы, как страницы, переворачивались перед глазами, чтобы она утратила их безвозвратно, потому что книга возможностей вот-вот захлопнется. А все-таки еще оставалась надежда! От неожиданного воспоминания Пелагея вся взмокла – оно ошпарило ее. Да ведь она собиралась сегодня согласиться на приглашение Василия! Стало быть, она удлинит сегодняшний вечер, и судьба ее не решится окончательно через неумолимых полчаса.

Лишь робкое сомнение, засевшее где-то глубоко, меж ярких страниц, подтачивало ее изнутри: не будет ли этот отчаянный и дерзкий шаг ошибкой, не испортит ли он дела? Да и как Марфа и Елисей отнесутся к ее вольности? До сегодняшнего дня они доверяли ей как себе… Как предать их доверие? Но Пелагея искоса поглядывала на веселую младшую сестру, которая сидела тут же подле нее и во всем была с ней согласна, и это самое согласие укрепляло ее решимость.

Наконец настал миг, когда все условности должны были отступить. Василий вновь стал звать Пелагею пойти гулять с ребятами и самыми бойкими девчонками (а их-то было две-три!). В многослойном его взгляде струилась и тоска, и боль, и страстное желание, чтобы она согласилась на его предложение. Но Пелагея смотрела на него молча, не в силах проронить ни звука. Почему он не просил ее руки? Почему не просил разрешения прийти завтра к отцу? Спокойное, умное, доброе лицо его казалось таким простодушным и искренним, но какую-то нечестную игру он затеял с ней. Взволнованное сердце Пелагеи билось так часто, что казалось, секунды длились вечность, душа разрывалась на части: что же выбрать и как смириться с неизбежным расставанием?

– Нет, я домой, как и всегда. – Наконец слова вырвались из груди, произнесенные как будто против собственной воли. Пелагее было уже не шестнадцать лет, и она не была способна на безрассудство.

– Так ведь я завтра уеду. Последний раз видимся.

Фрося с другими девушками стояла в сторонке и бросала тревожные взгляды на сестру, чувствовалось, что она теперь боялась оставлять ее и сама пожалела о том, что обещала поддержать в намерении гулять после клуба.

Василий выжидал. Пелагея лишь вздернула насмешливо бровями в ответ, а затем пожала худосочными плечами: что же от меня хочешь? И он вновь остался стоять один у крыльца клуба, когда девчонки убегали по улице, весело смеясь и сверкая калошами.

Так, казалось, закончилась романтическая история Василия и Пелагеи.

Однако на следующее утро в дом к Федотовым вторглись гости – пришли Васильевы: Татьяна, Михаил, подросшие дети и сам Василий. Они явились с пирогами и караваями – сватать Василия за неприступную Пелагею. Молодой рабочий, в мыслях которого и не было жениться в отпуске, оказалось, уже две недели изнывал от вдруг зародившейся в нем любви к миловидной, веселой, улыбчивой дочери старого кузнеца. Не представляя, как он уедет еще на полгода в город, оставив Пелагею в Степановке одну, тем самым позволив любому другому молодцу обручиться с ней, Василий проснулся рано утром и истребовал у родных, чтобы они пошли свататься по старому обычаю. Через год, когда Пелагея покинула родную выть, вышла замуж и Фрося – избранником ее стал Андрей, молодой колхозник из Степановки.

Утекавшая безвозвратно, как бурная река, вторая половина тридцатых годов выдалась непредвиденно счастливой для семьи Федотовых. Смирившись с теснившей их и других состоятельных казаков и крестьян новью, с советскими порядками, столь чудными для веками живших в рабстве и унижении людей, они вели тихую размеренную семейную жизнь, и скудная земля кормила их сытно, как будто благодарностью отвечая за неизменную верность своему роду. Ничто не предвещало беспощадного бедствия, которое скоро обрушится на каждый дом Советского Союза. Мачеха Марии – колдунья Ульяна – затворила в недрах души темное пророчество, не решаясь выпустить его на волю и поведать о нем людям; она как будто все выжидала, самонадеянно полагая, что само молчание ее могло что-то предотвратить.

Глава двадцать вторая

1938 год

За время следствия по делу Ермолина матери и Агафье было разрешено приносить редкие передачи да писать записочки, чтобы успокоить его: «Все у нас хорошо, все живы-здоровы». Месяцы тревожного ожидания сменялись периодами надежды и безнадежности, радости и безрадостности, смелых чаяний и отчаяния, и если бы не вера Агафьи в торжество справедливости, разума и человечности – в то, что составляло для нее советскую власть, – то, быть может, она бы уже тронулась умом, так тосковала она по любимому мужу. Но, храня в себе эту веру как веру в последний оплот в жестоком мире, где в каждой стране люди были лишь разменная монета, и только в советском краю человек был провозглашен венцом и природы, и государственности, – храня эту веру, Агафья была чаще тверда, чем тревожна. Оставался и другой вопрос: как учить детей в школе, когда в ней зрело едкое сомнение?

В нежных белых чертах Агафьи все сильнее пропечатывалась грусть, оставляя тонкие линии там, где раньше была гладкая юношеская кожа, большие глаза стали огромными от тоскливого смирения перед невзгодами судьбы.

Но когда в марте был вынесен приговор – десять лет – все смешалось в ней.

– Как же так, – говорила она взволнованно Тамаре, как будто от того, сможет она убедить мать в невероятности произошедшего, что-то зависело и что-то могло перемениться, – ведь Ларчиков обещал отправить письма Сталину, ведь он говорил, что заступится за Гаврилу… Когда других незаслуженно арестовывали, мой муж за всех заступался, и многих оправдали. Так почему его самого без вины виноватым сделали?

Тамара сидела на стуле, широко расставив ноги в длинной юбке, локти ее уперлись в колени, спина была согнута так, что голова ее в платке, из-под которого торчали серебряные пряди, безжизненно висела, и Агафья не могла видеть ее лица.

– Это все ваша советская власть, – сказала мать едва слышно.