А потом подул ветер. Он затрепал пробитую пулями, выцветшую хоругвь, на которой были изображены звезда, перевернутый полумесяц и вонзенный в него благочестивый крест… Тарас знал этот герб. Это был Корибут… Знак страшного князя Вишневецкого.

Ярема!

Это слово вселяло страх и ужас даже в самых старых, одичавших сечевых казаков; оно бросало на колени целые полки и сотни. Перед Тарасом была одна из хоругвей уже покойного князя Яремы. Одна из тех рот, что даже на этой беспощадной войне выделялись страшной жестокостью, ибо служила в них шляхта, потерявшая в восстании усадьбы, жен и детей. Вишневетчики не давали пощады ни одному казаку, оставляя за собой лишь небо и землю. Тарас содрогнулся, когда заглянул в лица окружавших его всадников, когда увидел бледные, выцветшие глаза, взъерошенные седые брови и усы, пустые, выжженные взгляды, не выражавшие никаких чувств. Он увидел покрытые шрамами лбы, повязки, скрывающие выколотые глаза, отрезанные уши, обрубки рук, следы пыток, которым их подвергли казаки. Тарас понял, что хуже места для встречи не найти.

— Эй, резун, просим на землю! Пришел твой час!

Лях, произнесший эти слова, стоял в стороне. По булаве Тарас узнал в нем поручика или ротмистра вишневетчиков. Его взгляд жег, словно пламя, словно взгляд упыря. Рука в железной перчатке сделала короткий жест — велела сойти на землю.

— Тарас! Беги! — простонал Олесь. — Беги к Богуну…

В последнем порыве отчаяния Тарас вонзил шпоры в бока вороного волошина. Скакун тут же рванул с места, вытянул шею в галоп. Но он был не один. За спиной казак услышал грохот, гул конских копыт и тот леденящий, страшный крик, от которого дрожь пробирала толпы черни и голодранцев:

— Яре-е-е-ма-а-а-а-а!

Поляки перешли в галоп, заходя казаку в тыл. Тарас метнулся между кольями, развернул коня в сторону открытой степи. Он пригнулся к седлу, уткнулся лицом в развевающуюся гриву.

— В поле! — крикнул он. — Лети, Вороной! Спаси! Спаси меня!

Конь понесся, как степной ветер. Перескочил через бурелом, промчался мимо старых курганов, погрузился в море будяков, трав и цветов, скрывавших его по самую холку. На своих проворных скакунах за ним гнались ляхи.

— Стой! — взвизгнул один из них.

Тарас и не думал слушать. Он еще крепче прижался к конской шее.

— Поворачивай!

— Лети, лети, Вороной, — прошептал он.

Стройные польские кони неслись легко и проворно, как стадо оленей. Грохот копыт разрывал Тарасу череп. Казак понимал, что шансов выйти целым из этой передряги почти нет. Он мчался на обычном, захудалом волошине, что больше к возу годится, нежели для смертельной погони, а за ним — быстрые, как ветер, проворные и резвые польские скакуны, что могли порой и двадцать миль за один день покрыть!

Вишневетчики были совсем близко. Краем глаза он заметил, как один настигает его слева, увидел лишь блеск занесенной сабли…

Тарас, ловко, как рысь, укрылся за боком коня по-татарски. Лезвие сабли лишь рассекло воздух. Казак в отчаянии погнал Вороного, вырвался вперед, последним усилием выкупив себе еще несколько пядей жизни…

Степь кончилась. Они влетели в неглубокий овраг, и Тарас свернул вверх по ручью, что бежал по дну. Его разогнавшийся скакун взбил копытами фонтан серебристых капель. Тут же в водяную взвесь ворвались дико храпящие скакуны ляхов. Вороной, легко, как птица, перескочил через трухлявый ствол, миновал сухие ветви орешника, метнулся между скал, а потом рванул вбок и вскарабкался по тропке на стену оврага.

В гору конь пошел тяжелее, стал выдыхаться. Тарас вскрикнул, выхватил саблю и обернулся к преследователям.

Враги настигли его в одно мгновение. Он выставил саблю, отразил первый удар, а затем, повинуясь чутью, пригнул голову, уворачиваясь от ветки. Шляхтич, гнавшийся за ним, увернуться не успел — удар сшиб его с седла, швырнув в кусты и колючие заросли.

Вороной несся, словно птица, словно лань, спасающаяся от волчьей стаи. Он влетел в лес, промчался по тропке среди папоротников, миновал вековые дубы и ольхи. Мчался по влажной грязи, перескочил через ручей.

Враги были совсем близко… Он уже слышал на своем затылке горячее дыхание вороного дзянета. Уже второй скакун заходил на него слева.

Тарас свернул вправо, заставил коня совершить смертельный прыжок через ствол сломанной липы, затем ринулся влево, лавировал, в последний миг увернулся от лезвия. Он проскользнул между двумя близко растущими деревьями, заставив ляхов разделиться.

Волошин выбивался из последних сил. Пена клочьями валила с его боков, капала с морды. Преследователи шли на него лавой, подбирались с флангов, и казалось, вот-вот они со всех сторон навалятся на казацкого коня, растопчут его, сомнут, разорвут в клочья. Но казацкий конь все ускользал. Он не был быстрее, он был загнан, напуган… но ему сопутствовала удача.

Всадник слева был все ближе. Он вонзил шпоры в покрытые пеной бока коня, поравнялся со скакуном Тараса и рубанул саблей. Казак увернулся. По-татарски исчез за седлом, а Вороной шарахнулся вбок, круто свернул, снова пробежал между двумя липами и вылетел на просторную степь, озаренную светом заходящего солнца.

Вишневетчики рассыпались широкой лавой, заходя к Тарасу с флангов. Первый из ляхов настиг казака справа. Бандурист обернулся, рубанул вслепую. Преследовавший его шляхтич парировал удар, взмахнул саблей и с коротким свистом полоснул беглеца по плечу. Казак взвизгнул, оружие выпало из его руки. Он рванул поводья, свернул вправо, прямо перед носом коня преследователя. Шляхетский скакун заржал, дико вскинул голову и сбавил ход, а Вороной выскользнул из-под удара, пронесся рядом и снова погнал вскачь.

«Лира! Я должен сыграть на лире!» — пронеслось у Тараса в голове. Черт побери, как он это сделает, сидя на взбесившемся коне, несясь, как вихрь, по степи? Он не мог дотянуться до переметных сум, не говоря уже о том, чтобы развязать шнур…

Он в отчаянии оглядывался. Враги брали его в плотное кольцо, обгоняли, сжимали тиски, тянули руки к поводьям обезумевшего скакуна. А ведь он должен был… Должен был добраться до Богуна, чтобы передать ему слова Олеся…

Одним быстрым движением он