Преследователи взвизгнули, натягивая поводья!

Земля разверзлась под копытами коня Вересая. Пистолет выпал из руки казака, а сам он соскользнул с седла и полетел вниз. Он летел прямо к лазурным волнам и таинственным глубинам Южного Буга, падал, падал сквозь воздушную бездну, вдоль склонов, утыканных острыми скалами. Река с плеском приняла его тело и сомкнулась над головой юноши.

***

— Богун мертв, — повторил Филып, стоя у входа в шатер атамана. — Умер наш добрый вождь, под сенью которого не только мы, его верные слуги, но и вся Речь Посполитая Малороссийская могла долгие годы уповать на безопасную жизнь при счастливых успехах[16]! Умер величайший страх врагов наших, Сарматов Польских. Умер тот, от чьих пушечных и мушкетных громов не только ясносветлая древних вандалов Сарматия и оба берега бурного Эвксинского Понта с его могучими замками и крепостями…

Филыпу не дали закончить речь — в слова старого казака вмешался грохот конских копыт. Но никто не обратил внимания на всадника. Запорожцы понурили головы, вынули изо рта чубуки люлек, выплюнули табак, а те, что побогобоязненнее, пали на колени, сложив руки для молитвы. Неслыханное дело для той ватаги разбойников, мошенников и головорезов, какой было запорожское сичевое товарищество.

— Пан полковник кальницкий! — простонал Филып. — Возглаголь нам, братьям своим, и научи нас…

Взмыленный, сочащийся водой конь влетел на майдан перед шатром. Он едва не растоптал Филыпа. Остановился, заржал, встал на дыбы, а на его спине выпрямился молодой казак. Это был Тарас! Одетый в грязный, окровавленный, рваный жупан, в изодранной свитке. Казачок обвел лагерь блуждающим взглядом.

— Измена! — крикнул он пронзительно. — Хмельницкий предал Украину! Зовите батька! Скорей, будите полковника!

Казаки молчали. По лицу Филыпа скатились две крупные слезы.

— Нет Богуна, — буркнул он. — Полковник мертв.

— Как это?! — вскричал Тарас. — Не может быть!

— Не только может, но так оно и есть, — сказал Сирко. — Погляди вон, в шатер. На носилках лежит со своей булавой. Он уже у Господа на Страшном Суде.

— Спаси, Христе, — простонал Тарас. Он соскочил с коня, а затем пошатнулся и схватился за голову. — Так это матерь нашу предали!.. Это Хмельницкий против товарищества запорожского козни строит, а Богун не встает?! И за саблю не хватается?! Не может такого быть!

— Хватается, — буркнул Сирко, — только за заупокойную свечу.

— Кому что на роду написано, того не миновать, — сказал Крыса и сплюнул. — Так и батьку была написана ляшская пуля. Иди помолись за его душу. А коль не хочешь молитвы бормотать, так хоть кварту горилки за него опрокинь. В Трахтемирове его схороним.

— А сейчас добро его разделим. Кто коня атамана берет? А кто доспехи?

— Атаман еще остыть не успел, а ты уже его снаряжение хочешь забрать?

— Покойнику оно ни к чему. Богун в гробу.

— Брешешь, сукин сын!

Казаки замерли. Никто не заметил, что мгновением раньше полог, занавешивавший вход в шатер, слегка шевельнулся. Медленно, словно во сне, запорожцы поворачивали головы… И каждый, кто смотрел на шатер атамана, либо застывал, либо падал на колени, таращил глаза или осенял себя знамением православного креста. Сирко прикусил люльку так сильно, что чубук с треском сломался в его зубах, а Крыса выронил из рук жбан с паланкой. Филып неверюще простонал. Остальные казаки задрожали.

В проеме шатра стоял бледный, окровавленный, шатающийся, но живой… Богун!

Казак сделал шаг, потом другой. Он шел к Тарасу, и все живое избегало его налитого кровью взгляда. Полковник ступал нетвердо, сжимая в руке булаву. Залитый кровью, бледный атаман и впрямь выглядел так, словно только что поднялся со смертного одра.

— Ах вы, сукины дети! — процедил он сквозь зубы. — Вы, псы шелудивые! Я вам покажу похороны атамана!

Казаки сжались в ожидании худшего. Некоторые закрыли головы руками, другие заблаговременно шмыгнули за шатры. Оставшиеся препоручили души Богу, а в особенности архангелу Михаилу и всем святым.

Богун влетел в толпу молодцев, словно ядро, выпущенное из ляшского аркебуза, потрясая перначом.

— Воры подольские! Собачьи сыны! Сайдаки татарские![17] Шутники иерусалимские, блудницы вавилонские, свинопасы буджакские! Я вам покажу, как мое добро делить! Я вам покажу, как атамана живьем в гроб класть!

Одним быстрым движением он хрястнул Сирко булавой по башке. Казак рухнул, врезавшись головой в котел с кипящей саламахой. Богун пнул его, отправив резуна прямо в лужу горячего варева и грязи, рубанул по загривку и в довершение саданул каблуком в глаз, втоптав и растоптав. Затем заехал Крысе в зубы, сбил с ног, пнул в задницу. И ринулся на низовцев, оцепеневших от ужаса. Никто не посмел ему противостоять. Казаки с криками разбегались, падали на землю, прикрываясь руками и шапками от ударов пернача, кулаков и яростных пинков, наносимых носком кованого сапога. А Богун продолжал неистовствовать…

— В Киеве меня похороните! — пыхтел он сквозь зубы, раздавая удары направо и налево, в яростном остервенении лупя молодцев по головам, спинам, пересчитывая ребра и ломая кости. — Так вот вам монастырь Печерский! А вот Трахтемиров! Смотрите, да на конце булавы купол церковный точь-в-точь как живой! На тебе в зубы, собачий сын, за Кальник! А ты — за коня и доспехи! А ты — за курган в степи! Не вы меня, а я вас в могилу уложу!

Вскоре лагерь стал походить на малое Берестечко, а если и не на кровавое поле у Плашевой, то уж точно на Солоницу[18], которую полвека назад устроил молодцам гетман Жолкевский. На земле, в грязи, среди конского навоза, пролитой саламахи и горилки метались избитые Богуном запорожцы. Раненые стонали, ползли к шатрам, молились; немногие уцелевшие казаки попрятались за возами, укрылись за колесами и в степи.

Наконец Богун угомонился. Сплюнул алой слюной, отбросил окровавленную булаву, а затем подошел к Тарасу и Филыпу.

— Порезвились, — сказал он. — И сразу мне полегчало! Всякий человек поздоровеет, коли немного потешится. Дайте горилки!

Старый запорожец мигом подал ему бурдюк с паланкой. Богун опрокинул его и пил, пил, словно хотел упиться до смерти. Наконец он оторвал почти пустой сосуд от губ и рассмеялся.

— Пресвятая Пречистая, да я почти здоров!

— Слава Богу!

— Я потому и поздоровел, — буркнул Богун, — что услышал, будто