Дождь перестал. Приближался сырой апрельский вечер, небо над головой было чистым и синим, лишь на западе поблескивали белесые верхушки огромных туч, клубившихся, словно толпа басурманских голов в шишаках. Земля парила после недавнего дождя. Влажная мгла оседала на бляхах, пряжках и металлических украшениях конской сбруи, окутывала их пеленой испарений, превращая бахматов и подседелков казаков в хоровод призраков и видений; влажные капельки оседали на конской шерсти.

Они въехали в дубовый лес, а затем, когда вынырнули на очередную поляну, Тарас взглянул на своих спутников. Сначала он моргнул, протер воспаленные глаза рукой, словно не веря тому, что видит.

Стон вырвался из его груди.

Он увидел…

Он увидел то, чего ждал с самого полудня, с той самой минуты, как они отъехали от сожженного двора. Ему явилось видение, впервые посетившее его почти год назад, в июне, перед днем Святого Духа. В последний день страшной битвы под Берестечком, когда Хмельницкий вел свои отряды на королевский лагерь, Тарас увидел то, чему суждено было случиться всего через несколько часов: залитое кровью, устланное трупами поле боя, молодцев, разорванных в клочья пушечными ядрами, груды мертвых верховых лошадей, казаков, растоптанных копытами гусарских коней. Он увидел и кровавые раны на телах товарищей из кальницкого полка. Но тогда, тем июньским рассветом, он еще не верил представшему его глазам. Он тешил себя мыслью, что это лишь наваждение, что он просто перебрал горилки.

Сердце замерло в груди, когда все сбылось в точности до последней черты. Когда после безумных атак татар, после натиска гусарии и удара иноземной пехоты треснуло и рассыпалось войско Хмельницкого. Видение было жестоким, ибо было правдой. Тарас увидел смерть своих товарищей. И этот дар остался с ним, чтобы явиться вновь во дворе, когда он смотрел на молящегося монаха.

А теперь он, обезумевший, смотрел на своих спутников. Он видел их окровавленные тела, отрубленные руки и ноги, выжженные буравами глаза, кровавые раны от сабель и чеканов. Его окружали живые мертвецы на конях. Сысун и его ватага шли на смерть.

Тарас натянул поводья и отстал. Он не хотел видеть того, что должно было случиться. Не зная, куда податься, достал флягу с горилкой, отхлебнул глоток. У него не было сил стать свидетелем гибели всей ватаги. Христе Спасителю, за что это выпало именно ему? За какие грехи?!

Внезапно где-то сбоку, среди бурелома и зарослей влажного папоротника, он увидел тонкий женский силуэт. Она подняла руку, маня его к себе.

«Уповай, сын мой, на силу и покровительство Богородицы, — раздался в его душе голос брата Михаила. — Следуй ее голосу и позволь себя вести…»

Он не раздумывал долго. Отделившись от казаков, он свернул в лес и погрузился в молочную дымку. Он озирался по сторонам, но нигде не видел Богородицы. Напрасно он напрягал зрение, пытаясь пронзить взглядом туманную пелену. Наконец он заметил ее на краю небольшой поляны и направился туда. Он ехал сквозь мокрые кусты и чащу. Миновал старые, вековые дубы и березы, перескакивал через сгнившие стволы, проваливался в ямы от вывороченных корней, проезжал под скрытыми в полумраке древесными кронами. Глазами он искал свою проводницу, весь в паутине, бледный и промокший от росы.

Он снова заметил ее меж деревьев, резво поскакал к поляне, но тонкий силуэт исчез из виду. Тарас вылетел на открытое пространство, остановил разогнавшегося коня, обвел взглядом лес, скалы и заросли, но никого не увидел. Он был один посреди мрачного бора, в котором, быть может, уже крались его враги. Только теперь он подумал, что то, что он принимал за знаки, было лишь обманчивой уловкой; что Богородица, вместо того чтобы помочь, указала ему путь в самый центр западни. Он гнал от себя эту мысль, не пускал ее в свою казацкую голову, но она возвращалась, словно днепровская волна, что бьется о ненасытецкий порог, — все сильнее и все страшнее.

Долго блуждал он по урочищам и долинам. Двигался на едва слышный шепот ручья. Наконец набрел на узкую тропку, ведущую вверх, и выехал в широкую степь. Солнце уже клонилось к закату.

Птицы!

Стая ворон и воронов так внезапно сорвалась с травы, что конь Тараса заржал, встал на дыбы, и казачок едва удержался в седле. Когда верховая лошадь опустилась на передние ноги, бандурист придержал поводья и замер.

Сперва он подумал, что торчащее перед ним — это рощица иссохших деревьев. Потом — что, быть может, он видит густой ельник или ласточкины гнезда, так плотно облепившие сухие стволы, что те кажутся причудливо изогнутыми.

Лишь мгновение спустя до него начало доходить, что же он увидел на самом деле. Когда конь заржал, вскинул голову, начал пятиться и шарахаться, не желая подходить ближе, Тарас прозрел, и его взгляд проследовал вдоль длинных, окровавленных шестов, до самых… пяти человеческих тел, насаженных на верхушки свежезаостренных кольев.

Пятеро казаков из ватаги Тараса, еще недавно мечтавших о разбойной славе, добыче и распутных девках, закончили свой век на высоте. Однако это вознесение под небеса явно не пошло им на пользу. Будущие рыцари православные и степные рубаки, в своих мечтах полковники и гетманы войска запорожского, закончили свой путь кусками падали, брошенными на съедение воронам и воронью.

Здесь были все. Сысун, Морозовицкий, Олесь, оба брата Горылко. Тарас с ужасом смотрел на них, снял колпак и глядел, широко раскрыв голубые глаза, даже не чувствуя слез, что ручьями текли по его лицу. Лишь тогда до него дошло, что Богородица, явившаяся в лесу, спасла его от жестоких мук и медленной смерти.

Его товарищи погибли страшной смертью. По польскому закону их посадили на кол. Но даже в час такой жестокой казни им не преминули добавить мучений. Тарас видел их вывернутые вверх руки, обмотанные соломенными жгутами, которые вымочили в смоле и подожгли. Он всматривался в дыры на месте проткнутых буравами глаз, вглядывался в отрезанные уши и носы, в полосы кожи, содранной с груди и спины, в раны от кинжалов и надзяков, в стрелы, торчащие из плеч и животов… Сожженные, изрубленные, изувеченные десятками самых изощренных пыток, тела казаков почти не походили на человеческие останки. Они торчали недвижно, под собственной тяжестью глубоко насаженные на острия кольев, словно чудовищные наросты на свежем дереве, выставленные на поживу птицам, издали смердя кровью, гарью