— Не бойтесь, отче, — тихо сказал Тарас. — Если вы не утаили золота, с вами ничего не случится. Вы, верно, пан, шляхтич?! — спросил он, заметив кольчужный пояс на хабите старого бернардинца.

Монах истово молился. Дети плакали, прижимаясь к нему.

— Я служил в войске, — прошептал он тихо. — Был под Берестечком. Но после той резни посвятил себя Господу. И пошел собирать по дорогам малюток. Всех этих больных, раненых, безродных. Детей, что остались после набегов орды, казаков или наших хоругвей. Здесь все они — и из шляхетских усадеб, и из простых хат. Из городов и хуторов. Из оврагов и полей.

Тарас взглянул на детей, на их раны, шрамы, на обрубки рук и ног, обвязанные тряпьем, на их побледневшие личики. Он перевел взгляд на монаха.

И замер…

Вернулось то…

Казачок задрожал, упал на колени и на миг закрыл лицо руками. Этого… Этого не могло быть! Он увидел… Снова, как и год назад, он различал… Он снова видел то страшное.

Монах посмотрел ему прямо в глаза. Спаси, Христе… Неужто он знал о видениях казака?! Неужто что-то предчувствовал?

— Тарас, не бойся, — прошептал брат Михаил. — Мне предначертана смерть, но ты не страшись. Отец Небесный примет меня во славу Свою. Неважно, что я погибну, лишь бы дети уцелели.

— Ты знаешь… — выдохнул бандурист. — Ты знаешь… Что со мной тогда случилось…

— Знаю, что ты видишь, — прошептал старик. — То же, что ты узрел под Берестечком, когда в последний день битвы Хмельницкий ударял на королевские войска. Снова это перед твоими глазами. Молись за меня, казаче.

— Откуда ты знаешь? Отче… я…

— Я видел то же самое. У меня были страшные видения, пока я не сбросил гусарские доспехи и не облачился в хабит. И не посвятил себя Господу. Я знаю, что ты чувствуешь…

— Я… не хочу! — простонал Тарас. — Я больше этого не вынесу.

— И сказал Господь: кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня[13]. Вот так, сын мой, ты получил дар от Бога, так уповай же на его силу и мощь, а он обратит его во благо.

— Почему это случилось именно со мной?!

— Уповай на силу и покровительство Богородицы. Следуй ее голосу и позволь себя вести. Быть может, именно ты принесешь мир Божий на Украину. И закончишь войну…

Тарас молчал. Он дрожал от ужаса и не мог смотреть на монаха.

В этот миг казаки с бряцанием сабель и грохотом кованых сапог ворвались в светлицу.

— Нет дукатов! — крикнул Морозовицкий.

— Нет золота! — как один, вторили ему братья Горылко.

Олесь впился в Сысуна злым взглядом.

— Где дукаты и талеры? Где орты и шостаки? Где златоглав и бархаты, чапраки, делии? Где турецкие ткани, что ты нам обещал?!

— Нет их здесь! — гаркнул младший из Горылко.

— Ты лгал, собачий сын!

Сысун злобно огляделся. Видимо, он не знал, схватиться ли сразу за саблю или как-то отвлечь разъяренных товарищей. И тут его острый взгляд заметил что-то за спинами молодцев.

— Там лях золото спрятал! — крикнул он, указывая на изваяние Богородицы. — Берите! Матери Божьей талеры не нужны.

Они вытаращили глаза. Под статуей Марии лежал тощий кошель.

Монах вскочил на ноги.

— Это наши последние гроши, отданные под защиту Пресвятой Девы!

Олесь метнулся к изваянию, протягивая руку к кошелю. Бернардинец преградил ему путь, но казак толкнул старика. Безуспешно. Монах, в свою очередь, схватил его руку и удержал без труда; зажал предплечье, словно в кузнечных клещах. Олесь яростно дернулся.

— Пускай! — крикнул он. — Черт!

Казаки бросились ему на помощь, расталкивая детей. Изба наполнилась грохотом, криком и бряцанием. Но прежде чем запорожцы добежали до мрачной фигуры монаха, лях оттолкнул Олеся с таким размахом, что тот отлетел назад, ударился бритой башкой о скамью и чуть не накрылся ногами. Пока его товарищи подбегали к бернардинцу, монах схватил тонкий кошель и изо всех сил прижал к груди.

— Муками Спасителя нашего, помилуйте! — вскричал он. — Это для детей…

Братья Горылко и Сысун схватили старика за руки, пытаясь вырвать у него скудную добычу. Они разорвали хабит, но выдрать кошель не смогли.

— Тарас! — прохрипел Сысун. — Тарас, иди сюда!

Бандурист не двинулся с места. Казаки, кряхтя, дергали монаха за руки, в которых он прятал кошель, но ничего не добились.

— Сукин сын! — процедил сквозь зубы Олесь и одним быстрым движением рубанул бернардинца чеканом по голове. Монах вскрикнул, упал на колени, но кошеля не выпустил. Кровь хлынула на пол, растеклась по трухлявым доскам.

— Отдавай дукаты! — взревел Сысун. — Давай золото, сучий сын!

Они схватили монаха за руки. Сопели, ругались, рычали, но его хватка была крепче кованой стали.

Олесь схватил саблю и нанес удар. Сысун — второй. Младший Горылко — третий, а Морозовицкий — четвертый…

— Стойте! — Тарас кинулся меж молодцев. — Оставьте его!

Старший Горылко всадил Вересаю локоть под ребра, младший добавил кулаком в висок. Тарас согнулся, рухнул под скамью и, скорчившись на полу, схватился за живот.

— Хватай золото! — взвыл Сысун.

— Это для детей! — простонал монах. — Сжальтесь… Пощадите…

Горылко с силой оторвал правую руку бернардинца от его груди, перехватил за предплечье. Но разжать пальцы ему не удалось.

— Отдавай! — крикнул Сысун.

— Для деток, — повторил монах окровавленными устами. — Для…

Сысун одним махом рубанул по судорожно сжатой кисти. Монах застонал. Кошель упал на пол вместе с отрубленными пальцами.

Сысун взвыл. Он хотел броситься за кошелем, но бернардинец оказался быстрее. Не успел казак нагнуться, как монах схватил мешочек левой рукой и прижал к своему израненному телу.

— Смилуйтесь, — пролепетал он. — Я…

Удары сабель и чеканов посыпались на него со всех сторон, один за другим. Бернардинец стонал; из последних сил он полз к изваянию Марии, не выпуская из руки кошеля.

— Трепыхаешься, лях! — закричал Сысун. — Еще трепыхаешься!

Он со свистом рубанул саблей и одним ловким ударом отсек ему левую руку по локоть.

Монах взвыл. Он рухнул на пол в судорогах прямо