Тарас схватил бандуру[11] и заиграл.

А казак тот, бедный бедолага,

Слова те услышав,

В конце стола сел, кошель вынимал,

И шинкарке юной,

«На-ко, хозяюшка», — молвил,

Весь стол червонцами устилал.

А знатные казаки-богатеи,

Червонцы у него завидев,

Тут же угощать его стали

Меда стаканом

И горилки чаркой…[12]

***

— Батько… мы умрем здесь! — заплакала Люба.

— Что ты говоришь, дитятко? — спросил брат Михаил.

— Бесы к нам идут… — всхлипнула девочка. Крупные, как горох, слезы катились по ее прелестному бледному личику.

— Тихо, дитятко, — монах обнял ее, гладил и утешал. Остальные дети беспокойно зашевелились. Кто-то захныкал.

— Ярема идет! — простонал Мыкола, которому вишневетчики отрубили правую руку.

— Батько, ляхи нас схватят!

— Не найдут нас ни ляхи, ни казаки. Двор ведь этот брошен много лет. Весь род тут чернь извела. Никто о нас не знает…

— Они идут… Бесы мчатся на вороных конях, отче, — пищала Люба. Дети плакали все громче, даже Мыкола протер глаза левой рукой.

— Матерь Божья нас защитит, — вздохнул брат Михаил. — Пойдемте к ней, детки мои.

Он вошел в светлицу, преклонил колени перед изваянием Богородицы. Дети жались к нему, припадали на колени, рыдая.

И молились…

***

И тогда-то Фесько Ганджа Андыбер,

Гетман запорожский,

Тихо слова говорил:

«Эй, казаки, — молвил, — дети, други-молодцы,

Прошу вас, постарайтесь хорошенько,

Этих знатных казаков-богатеев

Из-за стола, словно волов, за рога выводите,

Перед окнами кладите,

Трижды березиной отхлещите!»

Это пел и играл Олесь. Слова думы уносил ветер, их глушил стук конских копыт. Они вылетели из оврага в широкую степь, и перед ними открылось море трав, зеленых будяков, чертополоха и цветов. Теперь они неслись вскачь, весело покрикивая.

— Во славу! — гаркнул Сысун.

— На счастье! — вторили ему казаки.

***

На дворе загрохотали конские копыта. Какой-то из скакунов заржал, усмиренный сильной рукой. Дети зарыдали в голос, бросились к ногам монаха. Брат Михаил склонил седую голову; его худые руки слегка дрожали. Палец монаха все еще украшал шляхетский перстень с гербом Косцеша. Он молился изо всех сил, глядя на статую Марии, и видел, как по лику Богородицы скатились две слезы… А может, ему лишь почудилось?

Маленький Мыкола прижал здоровой рукой плачущую Любу. Он вздрогнул, когда в сенях треснула дверь, когда доски пола загудели под коваными сапогами.

— Смерть, — прошептала Люба. — Смерть идет.

Брат Михаил прижал обоих к себе.

— Бог нас защитит, дети мои, — тихо прошептал он сквозь слезы.

***

Казаки ворвались в светлицу вшестером, с саблями наголо, с ружницами и чеканами наготове. Никто не оказал им сопротивления. Никто не схватился за оружие…

Молодцы замерли, удивленные, увидев группу детей, что жались к старому монаху в сером бернардинском хабите, подпоясанном рыцарским кольчужным поясом. А вместе с казаками в светлицу ворвался смрад дегтя, лошадей и горилки. И еще что-то… Холодное дуновение смерти. Пламя смоляных лучин заколебалось от ее ледяного дыхания.

Тарас посмотрел на съежившихся, всхлипывающих детей и вздохнул с облегчением. Он ждал отпора во дворе, вооруженной челяди и ляхов. Он даже боялся, что их шестерых не хватит, чтобы взять усадьбу, в которую, по словам Сысуна, тайно вернулся шляхтич со всей семьей. А вместо этого они нашли здесь лишь голод, нищету и убожество. И детей-калек…

Вересай вздрогнул, вглядевшись в горстку детей. Невысокий мальчишка обнимал обрубком руки девочку с черными провалами вместо глаз. Тут же рядом лежало безногое дитя, похожее на мешок тряпья, а дальше к коленям монаха жались пищащие малютки.

Дети были страшно изувечены. Тарас с ужасом смотрел на обрубки рук и ног, на головы, испещренные глубокими ранами, отметинами от сабель, шрамами от ожогов. У некоторых из деток были отрезаны уши, носы или пальцы — видно, они вместе с родителями попали в руки солдат коронных хоругвей, быть может, даже отрядов князя Яремы, мстивших за резню и сожженные усадьбы на Заднепровье. Перед Тарасом были самые несчастные жертвы войны, которую Богдан Хмельницкий развязал против Речи Посполитой. Несчастные малютки, заплатившие за мятеж цену куда более страшную, чем чернь, казаки, запорожская старшина, польские и русские паны.

На дальнейшие раздумья времени не было. Сысун ворвался в гущу калек, растолкал их, схватил старого монаха за хабит и выволок из толпы.

— Где лях? — взвыл он. — Где твой пан?

— Помилуйте, панове-молодцы, — простонал монах. — Его милость Гдешинский, что был здесь хозяином, убит. Чернь четыре года назад всю семью его вырезала, вместе с женой и детьми. Вон там, — он кивнул в сторону двора, — за конюшней мы похоронили то, что от них осталось…

— Брешешь, диду! Он здесь, во дворе прячется! Но мы его найдем. Из-под земли достанем. Так что лучше говори, где Гдешинский золото и серебро спрятал. Иначе худо будет!

— И на тот свет отправишься на поджаренных пятках, поп! — Морозовицкий скривил лицо в мерзкой ухмылке.

— Во дворе нет никого, кроме меня и этих деток, — сказал монах. — Я их с больших дорог собрал, калек несчастных.

— Значит, ты тут за детьми присматриваешь? Ты лях — иезуит?

— Я из отцов-бернардинцев, — ответил старик. — Во искупление грехов своих я посвятил себя Господу Богу, и Он велел мне брать под кров несчастных сирот. Так и я вас, панове-молодцы, о милости прошу — не чините зла несчастным калекам.

— Молчи, поп! — рявкнул младший Горылко. — Где золото прячешь? Где твои иудины дукаты, пес иезуитский? Отдашь нам — мы тебя целым оставим. А если хоть один утаишь, так на ветке попляшешь!

— Нет у нас золота. Я ведь бедный монах…

Одним быстрым движением Сысун схватил кинжал и приставил лезвие к горлу монаха.

— Заткнись, диду! Дукаты давай, талеры, ефимки, орты!

— Берите что хотите, только сирот пощадите!

— Обыскать двор! — взревел Сысун, а затем ударил ляха рукоятью кинжала в живот. Монах застонал, упал на колени и сложил руки для молитвы.

— Тарас, присмотри за ним!

Бандурист подошел к старику, но сабли не обнажил. Он не верил, что лях окажет ему сопротивление. Сысун и братья Горылко разбежались по двору. С грохотом они принялись рубить бочки чеканами и обухами, срывать крышки с сундуков, отдирать шаткие половицы, заглядывать в