роте, снял с головы колпак при виде знамени, а затем, по старинному польскому обычаю, как ротмистр, ведущий хоругви в атаку, одним быстрым движением закатал правый рукав жупана выше локтя. Он провел взглядом вдоль крылатых рядов гусарии и почувствовал, как сердце подступает к горлу. Вот она, стояла перед ним самая великолепная кавалерия мира, гордость и слава Речи Посполитой; последняя рыцарская конница Европы, опрокидывающая роты и полки шведских пикинеров, смело заглядывающая в дула мушкетов и в огнедышащие пасти нидерландских «кобыл»[48], одним ударом сметающая рейтарские роты и полки, лавиной сокрушающая турецких сипахов и московских дворян.

Гусария была ужасна, но прежде всего — прекрасна. Собеский не мог оторвать глаз от стройных, рослых польских скакунов, от карминных жупанов и гермяков, что товарищи надевали под тегиляи и доспехи. Его взгляд блуждал по сверкающим золотом и самоцветами кирасам, панцирям, караценам и бастардам, по наплечникам с маскаронами, по нагрудникам, покрытым волчьими и тигровыми шкурами. Ветер шелестел в море прапорцев над шишаками гусар, свистел в серебряных крыльях, полоскал хоругви.

Однако времени любоваться грозной красотой гусарии не было. Конница стояла, готовая к удару. Собеский повернулся к казакам, вскинул булаву. По этому приказу трубачи дали знак гарцовникам возвращаться — лава всадников в одно мгновение распалась, словно туча песка, и, не мешкая, проворно отскочила от запорожских рядов, вернувшись к своим.

— Во имя Божье, вперед! — крикнул Собеский. — Вперед! Вперед!

Резким движением он опустил булаву. По этому знаку хоругви двинулись вперед, сперва шагом, потом быстро начали набирать убийственный разбег. Земля глухо загудела, загрохотала, растоптанная тысячами конских копыт.

Собеский мчался в первом ряду, с развевающейся на ветру делией, без шапки, с булавой в руке. Он вел свою гусарскую хоругвь, а вместе с ней и остальной полк на смятенные казацкие ряды. А затем польские кони набрали еще большую скорость, перешли в галоп, вскачь! Хоругви покатились вперед, словно бронированная лавина. Лес копий со свистом и шумом опустился, склонился к конским гривам, нацелившись прямо в запорожцев. Гусария понеслась в карьер, в самом страшном, самом быстром беге обезумевших коней!

Тот, кто держал булаву с казацкой стороны, не был глупцом. Вместо того чтобы встретить польскую конницу в лаве, в которой всадники смели бы запорожцев так же быстро, как вихрь валит и топчет молодой лес, он приказал плотно сомкнуть ряды, подобно немецкой рейтарии, и прикрыться огнестрельным оружием. Семены дали залп из бандолетов и рушниц почти в самые лица мчащихся гусар. Кони испуганно заржали, когда пули просвистели у них над ушами, пронзая груди, шеи, головы…

Вот уже скакуны вытягивают шеи в галопе, гусары пригибаются в седлах, некоторые щурятся при виде казацкой лавины…

А затем слышится визг растоптанных коней, словно грохот тысяч молотов, кующих железо, хруст ломающихся копий, рев победы и ужаса…

Они столкнулись!

В одно мгновение, короткое, как миг, гусария смела конных запорожцев, втоптала их в землю копытами, увлекла за собой, как бронированная лавина. Казацкие сотни бросились назад, не имея шансов в столкновении. Изрубленные саблями, сбитые конскими грудями, растоптанные, запорожцы отдали поле, рассыпались на группы и разрозненные ватаги беглецов. Рядом с ушами гусар и панцерных засвистели стрелы.

Собеский пригнулся в седле, всем телом впитывая безумный бег коня. Земля улетала из-под копыт Златогривого с устрашающей скоростью. Рядом он слышал храп гусарских коней, товарищей и слуг из его хоругви, шум крыльев, трепет прапорцев, звон доспехов. Запорожцы с визгом бежали, отчаянно коля коней шпорами, охаживая их нагайками по задам. Напрасно! Они не могли уйти от крылатой смерти. Быстро, неумолимо гусары догоняли их, рубили по головам и плечам, вонзали в спины острия сабель, убивали так быстро и ловко, что, казалось, это внезапный порыв ветра гасит пылающие свечи.

А затем огромная лава всадников обрушилась на переднюю стену запорожского табора.

Кони с визгом шарахнулись в стороны, когда перед ними выросли ряды возов, когда они едва не напоролись на торчащие оглобли и копья. Но табор еще не был до конца сомкнут. Между возами, выстроенными в две линии, зияли широкие проходы и улицы, через которые без труда можно было попасть внутрь укрепленного лагеря.

Бегущие семены ринулись именно в эти проходы. Они ворвались внутрь гигантского четырехугольника из телег, укрылись между возами в поисках спасения и защиты. Некоторые соскочили с коней, прячась под осями, на таборных улицах.

Собеский в ужасе вскрикнул, натянул поводья Златогривого, откинулся в седле, отчаянно пытаясь остановить скакуна.

— Назад! Трубить отступление! — взревел он сопровождавшим его трубачам.

Слишком поздно!

Словно крылатый вихрь, как морская волна, несущая на своем гребне разбитых и окровавленных запорожцев, так и гусары с панцерными ворвались внутрь табора[49], рубя беглецов. Первой между возами ринулась собственная хоругвь Собеского, за ней — казацкая Чаплинского, гусары Одрживольского, потом большая, в сто пятьдесят коней, рота Калинского… Весь полк ворвался в середину незамкнутого четырехугольника из возов. Толпа людей и коней подхватила свиту полковника, пронесла мимо перевернутых телег, увлекла к задней, замкнутой стене табора!

Перед глазами Собеского на короткий миг мелькнула запорожская хоругвь с архангелом Михаилом и собравшаяся вокруг нее толпа пеших молодцев. На великолепном дзянете там сидел высокий казак с искаженным от боли лицом.

Это был Богун!

Марек Собеский остолбенел, увидев его в битве. Он никогда не ожидал, что дойдет до встречи на поле боя прежде, чем будет подписано соглашение; не думал, что они могут сойтись лицом к лицу во главе своих хоругвей…

Богун слегка поклонился и снял колпак. Он прижал его к груди и молча стоял перед несущейся на него лавиной гусарии. А затем опустил взгляд на стоящие перед ним пушки и пушкарей с зажженными фитилями.

Поп осенил крестным знамением четвертькартауну, поклонился, заканчивая молитву.

— …Молися за мя ко Господу, да утвердит мя в страсе Своем, и достойна покажет мя раба Своея благости. Аминь.

— Начинайте, братья! — крикнул Богун.

Пушки рявкнули низким басом, дернулись назад от отдачи. Свистящие ядра и гранаты врезались в ряды польских всадников, калеча людей и коней, подбрасывая в воздух скакунов, выбивая в земле огромные воронки. Натиск конницы был остановлен в одно мгновение. Облако пыли окутало ряды солдат Собеского, раздались крики, стоны, пронзительный визг и ржание коней. А затем кальницкий полковник махнул булавой и отдал приказ, от которого содрогнулись польские поручики и ротмистры:

— Замыкать табор!

С торжествующим ревом, с татарским «галла», из рвов, из-под возов за спинами польской конницы выскочили укрытые от глаз ляхов курени запорожских чумаков, вооруженные