— Я пришлю вам моих лекарей.

— Мир меня излечит. Привезите подписанное соглашение сюда, в церковь, и я тут же поздоровею. Пока вы письмо не подпишете, мы по-прежнему враги. Так что созывайте круг и утверждайте соглашение как можно скорее.

— Это не так просто, — буркнул Собеский. — Помни, сударь полковник, что то, что мы делаем, — это бунт против Речи Посполитой. Мы не можем заключать мир без согласия сейма. Особенно такой мир.

— Только такие условия гарантируют вам покой на Украине.

— Сударь полковник кальницкий, — шепнул Пшиемский, — они неприемлемы. Ни один гербовый в Короне и в Литве…

— Потому-то вы их и подпишете, а не ваши братья-шляхтичи, — прохрипел Богун и сплюнул кровью. — Вы их заставите ради собственного блага закончить эту войну. Иначе здесь будет мир вечный, когда мы все до единого друг друга перебьем!

Пшиемский и Собеский молча сели на коней.

***

Наступила ночь, когда Богун, хромая и опираясь на обух, явился в ставку запорожского гетмана.

— Я к Хмелю, — рявкнул он на стражников, молодцев из чигиринской сотни, которая по обычаю несла караул при гетмане.

— Батько спит, — буркнул один из казаков. Вместе со вторым молодцем они преградили вход копьями.

Богун схватился за древко. Несмотря на раны и жар, у него еще хватило сил, чтобы отвести копья в стороны.

— Пускай! — прохрипел он. — Чума на твою голову!

— Батько запретил!

— Пускай, или саблей дорогу прорублю! У меня весть о ляхах!

Казаки смирились. Богун закашлялся, пошатнулся, а затем откинул полог, занавешивавший вход, и шагнул в шатер. Он быстро прошел по узкому коридору, откинул еще один занавес, вошел в комнату и…

Замер. Он стоял лицом к лицу с казацким гетманом, победителем ляшских войск; заступником и защитником истинной русской веры, древнерусским Одоакром, Александром Македонским Запорожья и Украины, львом и змеем в одном лице. И истинным единовластным правителем киевской вотчины.

Хмельницкий был пьян.

Богун смотрел на его посиневшее, одутловатое лицо; на мешки под налитыми кровью глазами, на слипшиеся от паланки усы, на залитую напитком роскошную шубу и жупан из златоглава. Гетман метался за столом, размахивая булавой; щедро раздавал удары по дубовому столу, по воздуху и по осколкам жбана с горилкой. Он бил невидимого противника, словно вокруг него клубилась толпа вражьих ляхов и басурман.

— Вот вы где, — яростно пыхтел он, и глаза его вылезали из орбит. — Снова пришли… Снова… Ко мне… Но я не сдамся! Не отдам Украину… Не вам.

Богун подскочил к Хмельницкому. Отбросил в сторону булаву, а затем схватил гетмана за жупан под горлом и сильно встряхнул. Он заглянул в его опухшие глаза.

— Богун к тебе пришел, — громко выдохнул он. — Ты больше не будешь пить! Хватит.

— Бо… гун… — выдавил гетман. Он вырвался из объятий полковника и посмотрел на него более осмысленно.

— А, Богун… Ты здесь. Во славу. И на счастье.

— Ты больше не будешь пить, — сказал кальницкий полковник. — Со дня на день битва, а ты на глаза не видишь, пока жбана паланки не опрокинешь!

— Молчи!

— Не буду молчать!

— Чего хочешь? — Хмельницкий сел за стол, засунув булаву за пояс.

— Я слышал, ты с Москвой хочешь договариваться.

Хмельницкий нахмурился, внезапно затрепетал веками.

— Выговский тебе сказал, да? Спаси, Христе, дай мне силы, а то я велю ему язык вырвать. На кол его посажу, гвоздями прибью!

— Это не Выговский. Казаки говорили, что ты Искру в Москву послал.

— Послал. Обычное дело, политическое, батюшку-царя успокоить.

— А не замышляешь ли ты, часом, лигу с Москвой?

Хмельницкий громко рассмеялся. Его голос прозвучал совсем как хрип. Он давился и задыхался от смеха. Наконец, захрипев, сплюнул. И потянулся к сундуку за новым жбанком с горилкой.

«Еще год, еще два, — подумал Богун. — Не будет Хмеля на Украине. Кто тогда булаву возьмет? Выговский? Молодой Тимофей Хмельницкий? А может, я?»

— Не для того я панов вырезал, Ярему из владений выгнал, чтобы голову в ярмо нового тирана вложить, — сказал гетман. — Не бойся ничего. Искра будет говорить о помощи для нас, о зерне и порохе для войска запорожского, но ни о какой унии.

— Точно?

— Слово мое перед Богом кладу.

— А, так ты меня утешил, сударь гетман. — Лицо Богуна даже не дрогнуло.

— Сегодня мне не нужно помощи Москвы искать, — прохрипел Хмельницкий. — Вот, ляхи у нас как в мешке. Глуп Калиновский, сам мне в ловушку залез. Мы сами нашими казацкими саблями панов изрубим. Для этого мне помощь бояр не нужна! Не ступит их нога на всю Украину.

— А что, если мы лагерь окружим, а в это время на помощь гетману придут Ланцкоронский и Войниллович с Заднепровья? Худо будет!

— Ты об этом не беспокойся. Лагерь ляхов в пол-молитвы возьмем.

— Да хоть в четверть! Только разбуди меня на штурм, чтобы я викторию не проспал.

— Так ты посмотри сюда!

Хмельницкий извлек из сундука инкрустированную золотом черную сакву для писем. На ней слишком уж хорошо была видна «Пилява» Потоцких. Видно, это была добыча, захваченная в таборах великого гетмана коронного под Корсунем. Хмельницкий вытащил изнутри сложенную вчетверо бумагу, положил на стол и кивнул Богуну. Полковник развернул ее, взглянул и… замер.

— Как это? — выдохнул он. — Откуда?!

— У тебя, пан полковник, свои богуновские штучки, — сказал гетман, пряча документ обратно. — А у меня — свои военные хитрости. Вот и все у нас как на ладони. Правду я говорил, что ляхов наголову разобьем и спокойно в Молдавию пойдем?

— Правду, — неохотно согласился Богун.

— На рассвете нас ждет переправа. Возьмешь свой полк, двести возов и чамбул орды, а потом пойдешь под Ладыжин. Переправишься через Буг ниже Соба и выкопаешь редуты на другом берегу. Стянешь на себя ляхов, чтобы думали, будто это главные полки идут. В это время я с остальным войском перейду реку под Четвертиновкой, а орду пошлю бродом у Сороцкой могилы. Таким вот манером мы возьмем ляшские войска, словно в мешок.

— А что потом?

— Мертвая собака не кусается!

Хмельницкий схватил свежий жбан с горилкой и принялся пить.