— Готовь оружие!

В руках рейтаров сверкнули полугаки и пистоли. Казацкая крепость росла в глазах.

— Feuer!

В оглушительном грохоте они дали залп в спины запорожцев. Сначала первый ряд, потом второй.

— Halt!

Словно буря, они обрушились на слабо защищенные тыльные ряды табора. Дантез первым доскакал до возов, чудом увернулся от удара копьем, а затем ударил наотмашь, размозжив казацкую голову. Его конь заржал, встал на дыбы, а когда опустился, француз рубанул следующего резуна — быстрым, уверенным ударом распорол ему плечо вместе с рукой. Рубя, отбивая удары, топча казаков, он прорвался к первым воротам табора.

— Рвать табор! — крикнул он.

Он замахнулся и рубанул со свистом. Цепь, протянутая через борт воза, со звоном лопнула. Рейтары соскочили с коней, бросились оттаскивать в сторону телеги.

— Вместе, дружно-о-о!

Возы дрогнули, сдвинутые сильными руками, и открыли проход внутрь табора.

— За мной!

Словно вихрь, рейтары ворвались на улицы табора. Казаки, атакованные спереди гусарами и панцерными Собеского, не продержались и пол-молитвы. Они разбежались, как только им на шею сели люди Дантеза. Быстро и слаженно рейтары перерубили веревки, развернули и откатили таборные возы, отскочили в стороны. И тогда окровавленные польские всадники начали вырываться из котла.

— Назад! — крикнул Дантез. — Zurück!

Рейтары рассыпались, уступая дорогу гусарии. Панцерные хоругви вырвались на свободу с визгом, хрустом и грохотом, с шумом крыльев и звоном доспехов. В тылу табора еще раз бессильно сыграли запорожские пушки, загрохотали барабаны.

А Дантез остановился в стороне и снял шляпу.

А затем поклонился Собескому.

***

— Ты с кем? С нами или с поляками?!

Дантез молчал. Дрожащей рукой он поднес ко рту кубок с вином. Евгения со злостью фыркнула, ударила его по руке, выбив сосуд. Дантез схватил ее за запястье и удержал.

— Если бы я знал, кто вы. Если бы я знал лицо Пана Смерть… Будь уверена, тогда я был бы куда более верным слугой.

— А я уверяю тебя, что для твоей шеи лучше, что ты не видел его лица.

— Кто он, Евгения?! Почему он возложил на меня такое страшное бремя? Зачем он хочет совершить столь чудовищное преступление?!

— Уверяю тебя, пан Дантез, что его бремя не легче твоего. Как ты думаешь, что он сделает, когда узнает, что ты злоупотребил оказанным тебе доверием? Собеский жив. А должен был погибнуть. С минуты на минуту вспыхнет конфедерация. С минуты на минуту все наши планы обратятся в прах. Можешь ли ты мне сказать, почему ты помог ему выбраться из табора?!

Дантез молчал.

— Сколько тебе заплатили за предательство, сударь кавалер? Пять тысяч? Десять? Что дали тебе Собеский и Пшиемский, что ты вдруг начал их поддерживать?!

— Они вернули мне самого себя, — выдавил Дантез. — Поляки показали мне… меня таким, каким я был когда-то. Не бойся, я не предал. Это была лишь короткая минута сентиментальности.

— Сентиментальности?! Ты сошел с ума, Дантез! Что мне написать Пану Смерть? Что ты больше не на нашей стороне?!

— Собеский не повредит нашим планам. Конфедерация еще не создана…

Она язвительно рассмеялась, а потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Собеский и Пшиемский вступили в переговоры с казаками. Еще день, два, и они подпишут новое соглашение, не оглядываясь ни на короля, ни на гетмана, ни на шляхту. А потом двинутся на Варшаву. Если это случится, все наши старания и гроша ломаного стоить не будут.

— Соглашение? С казаками? Как это?! — вскричал Дантез. — Как такое возможно?

— Они обвели нас вокруг пальца, пан-брат. Что теперь? Что нам делать?

Дантез опустил взгляд. Это было… невероятно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я переспала со слугой Пшиемского. У него был длинный язык. Как у всех мужчин.

Дантез закрыл лицо руками.

— Это… это невозможно. Польские шляхтичи… с резунами? Такого не могло случиться!

— Лучше думай, что нам теперь делать!

— Мы не можем этого допустить. Ты знаешь, где ведутся переговоры?

— В Тараще, в старой церкви.

— А посему, Евгения, мы должны действовать. Возьми тридцать рейтаров, отыщи пана Барановского и расскажи ему обо всем.

— А что потом?

— Потом? Отыщите казацких посланников. И отправьте их на самое дно пекла!

Она кивнула.

— Меня зовут не Евгения, — прошептала она.

— Так как же? — он сгреб ее в охапку и запечатлел на ее губах долгий, страстный поцелуй.

— Я — Юстына Годебская.

— Ты не француженка? Я думал, ты из фрейлин королевы.

— Может быть. А теперь прощай, любезный…

— Евгения… то есть… Юстына… Ты… вернешься?

— Ты не поедешь со мной?

— Если вспыхнет бунт, я буду единственным сторонником Калиновского. Я не могу отсюда уехать.

— Тогда прощай.

— Ты вернешься ко мне?

— Может быть.

***

Едва солнце озарило клубы тумана, висевшие над Бугом, едва из испарений показались холмы и леса, как перед воротами лагеря зачернели силуэты людей и коней.

Они возвращались, разбитые. Раненые на окровавленных, покрытых пеной конях, что медленно плелись, хромая, ведомые под уздцы товарищами и слугами. Приближались солдаты, покрытые грязью и кровью из ран, в рваных жупицах и рейтроках, в погнутых доспехах, в изрубленных кольчугах.

— Хмельницкий идет! — крикнул драгунам у лагерных ворот Станислав Гурский, поручик панцерной хоругви, держась за разрубленную голову, перевязанную окровавленной корпией. — Орда! Они разбили нас! Будите гетмана!

Забили тревогу, и лагерь наполнился лязгом оружия, конским ржанием, грохотом, гомоном и криками. От уст к устам, от шатра к шатру, от воза к возу неслось одно, сокрушительное слово:

— Казаки!

Поспешно накинув вамс и рейтрок, Пшиемский вскочил на коня и помчался к воротам лагеря. Вскоре появился Собеский, подъехал Одрживольский, Корицкий, Незабытовский и вся остальная старшина. За ними из лагеря высыпали товарищи и слуги из-под хоругвей, и вскоре вся толпа солдат собралась на лугу перед ним.

— Что происходит?! — воскликнул Пшиемский. — Где Хмельницкий? Где татары?!

— Они окружили нас! — простонал Гурский. На его повязке появились новые пятна крови. — Орда Карач-бея перешла Буг под Четвертиновкой!

— Как это? Ведь под Ладыжином переправа взята! Богун разбит. Он отступил? Не может быть!

— Это была уловка! Богуновская хитрость! Пока мы развлекали казаков, остальное войско вместе с ордой перешло броды под Четвертиновкой и Сороками! Горе нам!

Они подняли головы, услышав грохот копыт тяжелых рейтарских фризов, шум конского