— Пан француз, — сказал старостинский вахмистр, — theatrum готов. Пойдемте с нами, да не бойтесь. Мастер лучший из самого Беча приехал, гроб вам сколотили из доброй сосны, по два гроша за доску. Похороны будут братские, со священником и хоругвями, что и у воеводича лучше бы не было. Городские советники постарались, ведь это же честь для города — француза, чужеземца хоронить. Так что пойдемте с нами в часовню, чего время терять.

Дантез не понимал, что происходило дальше. Он позволял себя вести, тащить, а порой и волочить. Наконец он упал на колени перед крестом. Священник благословил его, успокаивал, вложил в руку четки; Дантез не слушал его. Руки его тряслись, зубы стучали, а тело сотрясала дрожь. Гайдуки отступили, оставили его одного перед алтарем, дали немного времени на последнее примирение с Богом. Француз молчал. Он не мог молиться… Слова не шли из горла.

Внезапно кто-то опустился на колени рядом с ним. Перекрестился.

— Кавалер Дантез, вы меня слышите?

Рядом стоял на коленях молодой, темноволосый шляхтич в карминном жупане.

— Не знаю, узнаете ли вы меня. Мы встретились там, на большой дороге, у кареты. Это я схватил вас и доставил в город. Я — Марек Собеский, герба Янина, староста красноставский.

Дантез ничего не ответил.

— Я хотел просить вас, сударь кавалер, чтобы вы простили меня. Я еду на войну с казаками… Не знаю, что мне предначертано. Не знаю, встретимся ли мы в раю или в аду, поэтому хотел бы, чтобы вы не держали на меня зла в час смерти.

— Прощаю, — глухо произнес Бертран. — Но вызываю вас, пан староста, на вечный суд Божий, который рассудит, в чем я был виноват на самом деле.

— Мне известны ваши прежние поступки, сударь кавалер. И я знаю, что вы этого не делали.

Дантез взглянул на распятие и ледяным тоном усмехнулся.

— Так идите, ваша милость, к старосте и убедите его, что он несправедливо приговорил меня к смерти.

— Я уже с ним говорил. Увы, дама, на которую вы якобы напали, не отозвала обвинения. Ее слово перед городским судом значит больше, чем мое. У меня нет никаких доказательств в вашу защиту.

— А посему — смотрите, как я буду болтаться на веревке. И пусть ваша совесть будет спокойна.

Собеский ничего не ответил. Он снова перекрестился и встал. Сзади раздались шаги. Гайдуки взяли Бертрана под руки. Француз дернулся, увидев, что ему несут белую полотняную рубаху без воротника.

— Пан француз, — тихо сказал вахмистр. — Кому в путь, тому пора.

***

Три виселицы на деревянном помосте ждали уже с рассвета. Их установили посреди рыночной площади, под пшемысльской ратушей, украшенной пышными аттиками. Под аркадами и сводами здания, в узких улочках и перед эшафотом толпилась пестрая толпа простонародья. Когда повозка с осужденными вкатилась на площадь, поднялся гвалт, крики и ругань. Повешение иноземных щеголей в плюдрах вызывало у мещан большой интерес. Вероятно, это было куда более приятное развлечение, чем осада полковника Копыстынского[26] или драки и потасовки с окрестной шляхтой, от которых не раз страдали корчмы, лавки и городской собор.

Рассвет был хмурый, туманный и дождливый. С оловянных туч моросил дождь, а время от времени со стороны Бещад доносился тихий, величественный раскат приближающейся грозы.

Дантез мало что запомнил из торжественной церемонии примирения с Богом и того, что потом происходило у эшафота. Когда челядинцы опустили задний борт повозки, он безропотно дал свести себя на землю, а затем медленно взошел по ступеням на помост. Он размышлял, что делать, когда палач накинет ему петлю на шею. Просить ли Бога о помиловании или умереть так же глупо, сколь и почетно, с криком: «Vive la France!»?

Когда он встал у подножия своей погибели, то не смог сделать ни того, ни другого. Виселица возвышалась над ним — страшная, гордая и стройная. Глядя на длинный столб и перекладину, к которой была привязана веревка, он почувствовал, что плачет, и слезы сами потекли из-под век. Он с трудом овладел собой. Он не хотел умирать. Не хотел уходить так глупо и страшно, повешенный за преступление, которого не совершал.

Он был глупцом, потому что доверился наставлениям отца. Проклятым болваном, потому что старался поступать по законам чести. Теперь, стоя у подножия виселицы, Дантез чувствовал, что если бы ему только дали второй шанс, он отдал бы все, что имел, отбросил бы всю свою гордость, все, что вынес из отчего дома, лишь бы прожить немного дольше, чем до того момента, когда палач накинет ему на шею пеньковую веревку. Сейчас, у подножия своей погибели, его честь не стоила и ломаного шеляга.

Как одержимый, он уставился на судебного пристава, который четырежды зачитал приговор — каждый раз обращаясь к разным сторонам площади. Барабанщики ударили в барабаны; их грохот заглушал слова священника, читавшего молитву и осенявшего осужденных крестом. Кто-то схватил Дантеза за руку. Это был субтортор. Жестом он указал ему на приготовленную виселицу. Значит, время пришло.

Дантез шел… в отчаянии, с душой в пятках. Каждая пройденная пядь казалась ему милей, каждый шаг длился вечность. А ведь именно в эту вечность и направлялся француз.

И когда он встал перед своей погибелью, в шаге от лестницы, он подумал, что за спасение из этой беды отдал бы даже душу дьяволу.

— Проклят! — пробормотал он. — Я проклят навеки…

Палач ждал, держа в руке петлю, свежесмазанную дегтем. Помощники подтолкнули Дантеза к лестнице, приставленной к виселице. Еще мгновение, и он взошел бы на нее, взобрался бы наверх; тогда палач накинул бы ему петлю на шею, а цекляж выбил бы опору из-под ног.

Бертран уже не рассчитывал даже на чудо. Не верил, что что-то случится; не ждал, что ударит гром с ясного неба или город содрогнется до основания. Он ждал смерти.

И все же чудо произошло.

— Остановить казнь! — выкрикнул чей-то голос.

Дантез моргнул. Он обернулся и увидел, как на эшафот вбежал невысокий, полный шляхтич в бархатном жупане, в колпаке с цаплиным пером. Бертран узнал его сразу. Это был Мартин из Недзельска Мадалинский, юридический староста пшемысльский.

Шляхтич, который приговорил его к смерти за вооруженное нападение и попытку насилия…

— Стойте! — громко кричал староста. — Стойте! Прекратить!

Толпа зашумела, загудела. Из рядов простонародья посыпались свист и смех. Может, полетели