Но в южных торговых городах Петербург должен был сам создать новую модель организации. И здесь, как и во всей империи, все попытки изменений в сторону европейских принципов организации останавливались на том моменте, когда возникал вопрос о стабильности системы власти. Для империи более логично и привычно было создать крупное помещичье землевладение на новых территориях, чем на самом деле способствовать возникновению самоуправляющихся торговых городов, типичных для Европы.
Но в данном случае для нас важно, что все имевшиеся людские ресурсы в Российской империи в конце XVIII и начале XIX веков шли на освоение южных степей. Напомним, что именно в это время российские власти соглашаются на создание так называемой Внутренней Орды или Букеевского ханства в междуречье Волги и Урала, а также активно приглашают казахов селиться внутри линий российских крепостей. Хотя сама идея отделения с помощью линий крепостей части степной территории предполагала её последующее заселение земледельческим населением. Но у Российской империи ещё не было достаточно крестьянского населения, которое оно могло бы направить на новые территории за линиями российских крепостей.
Так что в целом освоение Причерноморья и Северного Кавказа, а также существование крепостного права в России, создали временную паузу в распространении крестьянской колонизации в восточном направлении, что было естественно для аграрной империи. Несомненно, что крепостное право снижало степень мобильности российского крестьянства. Крестьянская масса в России приходит в движение уже после отмены крепостного права, и в это время, собственно, и начинается активное переселение на восток. Андреас Капеллер пишет в связи с этим «интенсивная колонизация русскими и украинцами вновь завоёванных, с низкой плотностью населения областей на юге и востоке империи привела к созданию широкого пояса поселенческих колоний, который протянулся от Чёрного моря до Тихого океана. Преимущественно кочевое туземное население этой огромной зоны было или выселено, изгнано со своих родных мест (как это происходило на Западном Кавказе), или вытеснено на окраины с менее благоприятными условиями жизни. Причём аграрная колонизация, поддерживаемая правительственной политикой, подрывала хозяйственные основы и разрушала традиционный образ жизни туземцев»[334]. Капеллер рассматривает этот процесс в целом, в то время как его всё же следовало бы поделить как минимум на две части.
Такое разделение логично было бы проводить по тому, использовалась ли крестьянская колонизация, или, другими словами, происходило ли расширение ареала земледельческого населения на степных территориях. В этом контексте продвижение Российской империи в казахские степи после 1820-х годов по своей сути носило главным образом военно-политический характер. Оно ещё не сопровождалось масштабной крестьянской колонизацией. Сдерживающим фактором здесь выступал архаический характер Российской империи, связанный в первую очередь с крепостным правом. Крестьянская колонизация на восток начинается только после реформ 1860-х годов, когда она приобретает весьма значительный характер.
Хотя преследование военно-политических целей также могли приводить к весьма жёсткой политике в отношении освобождения земель от местного населения, с этим, к примеру, было связано вытеснение в середине XIX века горцев Западного Кавказа с побережья Чёрного моря. Но в степных условиях именно крестьянская колонизация являлась главной мотивацией вытеснения кочевников с целью освобождения необходимой для переселенцев земли. В конце XVIII — начале XIX века в Причерноморье и Северном Кавказе именно данная политика привела к практически полному исчезновению местного кочевого населения.
В то время как в Казахской степи переселение крестьян началось во второй половине XIX века и происходило в других исторических условиях. Для этого времени была характерна ситуация, когда, по определению Суни, «модернизирующиеся империи искали новые механизмы легитимации, которые смягчали риторику завоевания и божественного провидения и предлагали в качестве обоснования существования империи цивилизаторскую миссию метрополии, демонстрируя таким образом её способность к реализации нового проекта развития»[335]. В этом смысле для России также были характерны идеи распространения цивилизации на те территории, которые считались отсталыми. Потом это назовут цивилизаторской миссией Европы по отношению к Азии и Африке.
Но проблема была в том, что Россия сама постоянно находилась в попытках провести собственную модернизацию, в том числе в стремлении приблизиться к Европе. И это, несомненно, влияло и на характер оказываемого ею воздействия в рамках политики колонизации своих окраин. В связи с этим интересен опыт реформ, которые пыталась провести в России группа реформаторов, близких к императору Александру I, наиболее известным из которых как раз и был Михаил Сперанский.
Изначально проекты реформ были связаны с унификацией законодательства. Ещё при Павле I была создана комиссия по составлению законов. Показательно, что в 1803 году возглавить её пригласили лифляндского немца Густава Розенкампфа. По образному определению авторов «Новой имперской истории Северной Евразии» Розенкампф, «формально будучи подданным империи, он не знал ни реалий её жизни, ни российских законов, ни русского языка, олицетворяя собой попытку прямого переноса «европейских» норм в Россию»[336]. Здесь стоит обратить внимание на тезис о «формальном» подданстве империи. Лифляндия оставалась внешней территорией, живущей по европейским законам и никак не связанной с основной Россией. Власти пытались использовать опыт своих европейских подданных для посредничества в использовании опыта Европы для внесения изменений в жизнь империи в целом. Но эта попытка носила заведомо искусственный характер, потому что любое внесение изменений означало бы поставить под вопрос вертикаль управления централизованной империей.
В 1808 году Сперанский был назначен курировать работу Розенкампфа в должности товарища министра юстиции. Он указывал Розенкампфу, что «вы призваны составить уложение для обширнейшей на свете империи, населённой разными языками, славящейся своей силой, рабством, разнообразием нравов и непостоянством законов»[337]. Причём Сперанский начал с гражданского уложения. Напомним, что в это время широкую известность в Европе получил кодекс Наполеона. Но в данном случае прямое заимствование из Европы идей гражданственности выглядело весьма абстрактным. Для гражданского общества необходимы были индивидуально самостоятельные граждане, взаимодействующие в рамках самоуправляющихся общин. В то время как «в российском имперском обществе основными субъектами права выступали не индивидуальные граждане, а коллективы: общины, сословия, а также этноконфессиональные группы»[338]. К этому можно добавить, что все указанные общины или коллективы Российской империи в целом не соответствовали модели самоуправляющейся европейской общины.
В Европе в основе самоуправляющейся общины находился индивидуальный собственник, который взаимодействовал с другими такими же собственниками. Если первоначально такое происходило главным образом в пределах сравнительно небольших торговых городов, а также среди дворянских корпораций, то после Французской революции мелкие собственники широко распространились
