Несколько иначе к этому вопросу подходит М.Б. Могильнер. В работе «Мифология “подпольного человека”: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа» она поднимает вопрос об ответственности русского общества за создание системы политического террора. Отказываясь признать общество «пассивным объектом перманентного прессинга власти, который порождает соответствующие этому прессингу формы противодействия революционных сил»[106], она обращается к анализу литературной мифологии «подпольной России». С точки зрения исследовательницы, образ террориста как «героя-жертвы», который служил моральному оправданию политических убийств, был создан не самими террористами, а литераторами. Следовательно, «общество давало моральную санкцию не политическому радикализму как таковому, а его литературному двойнику»[107].

Поставленный таким образом вопрос об ответственности русского общества за революционный террор также подвергся идеологизации. Особенно отчетливо эта тенденция проявилась в работах А.И. Суворова «Политический терроризм в России в XIX — начале XX века и российское общество» и «Борьба с терроризмом в России в XIX — начале XX века»[108]. Автор убежден, что российское общество не сумело оценить опасность террора. Описывая сложившуюся ситуацию, он утверждает, что часть общества поддерживала террористов, часть оставалась нейтральной; «немало было и людей, запуганных террористами, готовых даже под угрозами и нажимом оказывать им определенное содействие»[109]. В своем анализе ситуации А.И. Суворов опирается не столько на источники, сколько на представление об особой ментальности российского общества, предрасположенного к неверному пониманию террора[110].

Таким образом, неоднократно поднимавшийся вопрос об отношении русского общества к революционному террору и его влиянии на исход борьбы «Народной воли» до настоящего момента не подвергался специальному рассмотрению. В отдельные исторические периоды в историографии по-разному описывалось восприятие народовольческой борьбы обществом (или различными группами внутри его). При этом отношение общества чаще всего рассматривалось как сложившийся факт, лишь иногда отмечались изменения, связанные с политикой М.Т. Лорис-Меликова и цареубийством 1 марта 1881 года. Задачу описать процесс формирования отношения общества к проблеме терроризма и факторы, его определявшие, исследователи до сих пор перед собой не ставили.

Желание сделать героем моей книги русское общество вынуждает меня взяться за эту чрезвычайно сложную задачу. Обращение к изучению общества эпохи, не знавшей социологических опросов и не оставившей источников, которые можно подвергнуть статистической обработке, всегда вызывает у исследователей сложности методологического характера. Чаще всего эта проблема решается следующим образом: в качестве единственного доступного обществу инструмента воздействия на политическую ситуацию рассматривается общественное мнение[111]. Это представление восходит к аналогичным убеждениям, бытовавшим в течение второй половины XIX века. В 1879–1881 годах «общественное мнение» было предметом общего интереса: журналисты писали то о «признаках подавления общественного мнения»[112], то о том, что «общественному мнению дано удовлетворение»[113]. Симптоматичным выглядит и появление в 1881 году первого русского перевода книги Ф. Гольцендорфа «Общественное мнение», автор которой определял свой предмет как «сумму публично выраженных мнений» и настаивал на его «политическом могуществе»[114]. Источником, позволяющим судить об общественном мнении, признается периодическая печать — это представление также унаследовано современной историографией от XIX века. Соответственно, исследователи сосредотачиваются на содержании газет и журналов интересующего их периода, дополняя его информацией, извлекаемой из источников личного происхождения[115]. Проблематичность такого подхода заключается в том, что никакая печать не свободна от разного рода ограничений: цензурных запретов и неофициальных «рекомендаций», стремления к коммерческому успеху и расширению читательской аудитории. Во-вторых, утверждение, что тот или иной публицист писал от имени какой-то части общества, является весьма условным допущением. Наконец, не следует забывать, что журналисты и редакции газет никогда не существовали в вакууме. Им необходимо было реагировать не только на те или иные действия «Народной воли», но и на интерпретацию этих событий, которую предлагали правительство или революционеры.

В качестве альтернативы подходу к печати как источнику для изучения общественного мнения можно предложить анализ актов коммуникации, осуществлявшихся в публичном политическом пространстве. В первую очередь речь идет о записках о борьбе с терроризмом, во множестве получаемых представителями власти, в меньшей степени о коллективных адресах и индивидуальных заявлениях верноподданнических чувств. Рассматривать обсуждение проблемы терроризма, которое представители общества вели между собой, значительно сложнее. Здесь на помощь приходят журналы заседаний земств, дворянских корпораций и органов местного самоуправления, а также дневники и переписка, в которых фиксировались «разговоры» в обществе. Ряд сведений дают дознания по делам об оскорблении величества, о выражении «неприличной радости» по поводу покушений, о студенческих волнениях и т. п.

Формирование мнения по любому вопросу, но в особенности по проблеме терроризма представляет собой сложный и противоречивый процесс. Личные убеждения — политические, религиозные и даже эстетические — накладываются на интересы различных общественных групп, с которыми идентифицирует себя тот или иной человек. На него пытаются воздействовать правительство, революционеры и борющиеся между собой силы внутри общества. Наконец, важной составляющей частью этого процесса является информация о том или ином действии террористов, причем она неотделима от интерпретации. Все сведения о терроре и их толкования возможно представить в виде информационного поля, с рассмотрения которого и начинается эта книга.

ЧАСТЬ I

ФОРМИРОВАНИЕ ИНФОРМАЦИОННОГО ПОЛЯ ПРОБЛЕМЫ ТЕРРОРИЗМА: ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ О ТЕРРОРИСТИЧЕСКИХ АКТАХ И ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Термин «информационное поле» широко используется в теории информации и журналистике, где оно понимается как «информационное пространство, охватывающее тот или иной объем фактов и событий реального мира и представленное репертуаром тем»[116]. Информационное поле определенной темы (в данном случае проблемы терроризма) складывается из различных по своему характеру и происхождению информационных потоков[117]. Понятие поля позволяет избежать суждения о причинно-следственных отношениях как о жесткой и однонаправленной системе. Оно подразумевает сложное взаимодействие различных сил, множественность возможных событий и всеобъемлющий динамизм целого[118]. Информационное поле, существовавшее в 1879–1881 годах вокруг проблемы терроризма, представляло собой результат взаимодействия, даже «сопряжения», таких разных информационных потоков, как правительственные сообщения и манифесты императоров, проповеди, материалы судебных процессов, тексты официальной, официозной и подцензурной печати, прокламации «Народной воли» и разнообразные нелегальные издания. Особую часть информационного поля создавали спонтанно возникавшие тексты, сплетенные из слухов, сплетен, мистических толков и т. п., существовавшие, как правило, в сфере устной коммуникации.

Важно понимать, что информационное поле представляет собой сложное социальное явление, повторяющее контуры того социума, внутри которого складывается. Соответственно здесь описывается информационное поле общества, которое, несомненно, было шире и разнообразнее, чем информационное поле проблемы терроризма «простого народа». Социальный характер информационного поля накладывает