— Пойдем ко мне домой, — говорит Сэм грубым и отрывистым голосом, как будто эти слова дались ему с трудом.

Я моргаю, застигнутая врасплох его приглашением и тем фактом, что он, похоже, вообще не хотел его делать. Он стоит неподвижно, расправив плечи, словно готовится к тому, что я откажусь. Обычно мы так подшучиваем друг над другом. Но в этот раз я в тупике.

— Ч-что?

— Ты не можешь оставаться здесь без еды, — говорит Сэм твердым тоном. — Пойдем ко мне. У меня ее достаточно.

Я ошеломленно смотрю на него.

— Ты… приглашаешь меня? К себе домой?

— Не делай из этого проблему, — бормочет он, отводя взгляд.

— О, это уже проблема, — дразню я его. — Ты, из всех людей, приглашаешь меня в свою крепость одиночества? Для меня это большая честь, но, возможно, я немного напугана.

Сэм тихо усмехается, и от этого звука у меня сводит живот.

— Ты идешь или нет?

Я медлю, оглядываясь на свою елку. В доме по-прежнему пусто и холодно; праздничные огни лишь подчеркивают неизбежное одиночество, которое давит на меня. И как бы мне ни было неприятно это признавать, мысль о том, чтобы провести ночь в одиночестве, почти невыносима.

— Ладно, — говорю я и иду к шкафу за пальто. — Но предупреждаю: я не несу ответственности за то, что ты заразишься рождественским настроением.

Он бросает на меня взгляд, в котором смешались удивление и самодовольство, и открывает дверь, впуская в дом снежную бурю.

— Не надейся, Фрэнки.

Мы идем к его дому, такому же мрачному и неприветливому, как всегда, без огней, без украшений, без каких-либо признаков того, что Рождество вообще существует. Я думаю о том, как сильно он обидится, если я предложу принести еду ко мне домой.

— Знаешь, — говорю я, когда мы подходим к его крыльцу, подавляя дрожь, — ты мог бы хотя бы повесить венок или что-то в этом роде. Это тебя не убьет.

Сэм отпирает дверь и распахивает ее, взглянув на меня через плечо.

— Думаю, твоих украшений хватит на нас обоих.

— Эй, — возражаю я, заходя внутрь. — Они — лучшая часть Рождества.

Он слегка ухмыляется, снимая пальто.

— Вот и мисс Рождество, которую я знал. Я думал, ты сдалась.

Я пытаюсь ответить что-нибудь колкое, но почти уверена, что на этот раз Сэм говорит искренне, и я пока не знаю, что с этим делать.

Меня окутывает тепло его дома, и я оглядываюсь по сторонам, удивляясь тому, насколько… обычным он кажется. Мебель простая и сдержанная, стены выкрашены в мягкие нейтральные тона. Здесь чисто, почти стерильно, но в этом есть что-то странно успокаивающее. И в доме пахнет сосной и мускусом, а еще чем-то, что я пока не могу определить… Но мне нравится.

Когда я прохожу через гостиную в кухню, у меня сразу же начинает рябить в глазах, потому что… мне кажется, или я что-то вижу? На кухонном столе стоит крошечная елочка высотой около полуметра, ее ветки неровные и почти не украшены.

— Подожди-ка минутку. Это что… — я показываю пальцем, — рождественская елка?

Сэм следит за моей рукой, широко раскрыв глаза.

— Черт… Это, э-э, ничего.

Он в отчаянии хватает одеяло с дивана и набрасывает его на деревце. Не уверена, что когда-либо видела, чтобы мужчина двигался так быстро.

— Ах да, потому что теперь елка невидима, — невозмутимо отвечаю я, не сводя глаз с пятидесятисантиметровой фигуры, накрытой одеялом, на его кухне.

Сэм со стоном откидывает голову назад и отходит в сторону, освобождая мне доступ к спрятанному дереву.

— Ладно. Мне все равно этого не пережить.

— Я в шоке, — говорю я, прикусывая губы, чтобы не выдать улыбку, и стягиваю с фигуры одеяло. — А еще я… впечатлена. Не думала, что ты на такое способен.

— Это просто дерево, — бормочет он.

— Я что, в другой вселенной? Меня унесло бурей в страну Оз? — поддразниваю я, распушая ветки. — Сначала ты беспокоишься обо мне во время снегопада, потом приглашаешь меня в гости. А теперь я узнаю, что у тебя втайне есть рождественская елка? Кто ты вообще такой?

Его губы дергаются, и на секунду мне кажется, что Сэм вот-вот улыбнется. Но он лишь качает головой и исчезает в кладовой. А через мгновение возвращается с вином, хлебом, бутылкой масла и темным бальзамическим уксусом. Он без колебаний смешивает масло и уксус, пока они не начинают блестеть в маленьком блюде. Его движения отточены и точны.

Я не хочу пялиться, но когда Сэм тянется за ножом для хлеба, то задирает рукав его свитера, обнажая мускулистое предплечье. Под кожей перекатываются мышцы, когда он отрезает кусок хлеба, и нож легко скользит по мякоти. Каждый ломтик выглядит таким простым, что у меня по непонятной причине пересыхает во рту. Боже. Мне нужно вмешаться.

Сэм откладывает нож и тянется за штопором. Движение его запястья, уверенная сила, с которой он вынимает пробку, хлопок, эхом разносящийся по тихой кухне, — просто смешно, насколько меня это заводит. Я явно опустилась на самое дно, если меня возбуждает мужчина, открывающий бутылку мерло. Или, может быть, во мне пробудился фетишист, и я должна быть за это благодарна. В любом случае, очень надеюсь, что мой алгоритм социальных сетей не может читать мысли. Иначе фотографии, призванные вызвать восхищение, начнут появляться в ленте раньше, чем я успею сказать «Счастливого Рождества».

Я опираюсь на стойку и перевожу взгляд на его маленькую, потрепанную рождественскую елку.

— Знаешь, это все меняет. Я думала, ты ненавидишь Рождество, но в глубине души ты просто Гринч с большим сердцем.

Сэм долго и пристально смотрит на меня, уголок его губ дергается, и он тянется за очками, лежащими рядом со мной.

— Это перестанет быть секретом, если ты продолжаешь кричать об этом.

У меня перехватывает дыхание, потому что его успокаивающий хвойный аромат окутывает меня, а затем я чувствую более сладкий запах — корицы. От Сэма пахнет Рождеством. Знает ли он об этом?

Сосредоточься, Фрэнки.

— О, не волнуйся, — говорю я, широко улыбаясь и стараясь не вдыхать его аромат. — Твой секрет в безопасности… пока что. Но подожди до следующего года. Я украшу твой дом гирляндами.

Сэм приподнимает бровь, ставя между нами тарелку с хлебом и бокалы с вином.

— Неужели?

Сэм флиртует со мной? Его тон такой мягкий, а в глазах мелькает не раздражение, а… интерес. Замечала ли я это раньше?

Я несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что мне не показалось.

— Теперь у тебя нет выбора. Ты раскрыл мне свои карты, и твое покерное лицо никуда не годится. Но это