Мой телефон звонит через автомобильную систему громкой связи, но я не могу оторвать взгляд от дороги, чтобы хотя бы ответить. Это слишком рискованно. Звонок прерывается, и снова включается радио…

«Рейсы по всему региону, включая международный аэропорт Денвера, отменены из-за ухудшения погодных условий. Все рейсы отменены до дальнейшего уведомления. В ближайшие 24–48 часов ожидаются новые бури».

Эти слова бьют меня под дых. Отменены? Я крепче сжимаю руль, сердце замирает, и на мгновение я перестаю дышать. Этого не может быть.

— Нет. Нет, нет, нет, — всхлипываю я.

Я съезжаю на обочину, и мои аварийные огни слабо мигают в темноте. Ветер раскачивает машину, и я какое-то время сижу, глядя на снег, который скапливается на лобовом стекле. Диктор продолжает говорить о задержках рейсов и закрытиях дорог, но я его не слушаю.

Это зимняя страна чудес, но я в затруднительном положении. Рождество в одиночестве.

Сэм

Счастливого долбаного Рождества

Буря бушует уже несколько часов, ветер стучит в окна. Я краем уха слушаю телевизор, но в основном думаю о ней, где-то там, на заснеженных дорогах. Я говорю себе, что это не мое дело, но все равно не могу избавиться от тяжести на сердце.

По улице разносится громкий хруст, который заставляет меня мгновенно замереть. Я выключаю экран и смотрю в окно, как машина Фрэнки медленно подъезжает к дому спустя несколько часов после ее отъезда. При виде того, что она снова в безопасности, у меня в груди словно взрывается свежеприготовленный попкорн.

Снег кружится вокруг нее, пока Фрэнки выбирается из машины. Она двигается медленнее, чем обычно, и ее плечи сгорблены от ветра. Что-то в том, как она тащится к входной двери, заставляет меня задуматься. Обычно Фрэнки полна энергии, она взбегает по ступенькам, ее кудряшки развеваются, и она всегда излучает радость. Но сегодня выглядит… опустошенной.

Она заходит в дом, а я жду, когда в ночи и в моей гостиной засияют знакомые рождественские огни. Жду, когда цвета, как обычно, ослепят меня. Но этого не происходит. В ее доме темно, праздничное сияние явно отсутствует.

Осознание этого заставляет волосы вставать дыбом на затылке. Что-то не так.

Я отхожу от окна и провожу рукой по волосам. Это не мое дело. Теперь Фрэнки в безопасности дома, и это все, что мне нужно знать. Может, ее праздничное настроение наконец улетучилось.

— Пфф, — фыркаю я. — Чертовски маловероятно.

Я иду на кухню, включаю чайник, машинально беру кружку из верхнего шкафчика, достаю пакетик с чаем, наполняю кружку, добавляю молоко. Но это не помогает мне отвлечься, как я надеялся, потому что я не могу выбросить из головы образ ее сгорбленных плеч и то, что она даже не потрудилась включить подсветку.

Я забываю о чае и, вопреки здравому смыслу, уже натягиваю ботинки, а пальто накидываю на плечи.

Я даже не чувствую, как снежинки падают мне на кожу, пока иду по подъездной дорожке и поднимаюсь на крыльцо, не имея никакого конкретного плана, кроме желания проведать Фрэнки. Я колеблюсь, моя рука зависает над кнопкой звонка.

— Что я вообще делаю? — бормочу я себе под нос, закрываю глаза и нажимаю на кнопку, не успев передумать.

Внутри раздается слабый звон, играет «Jingle Bells», потому что, конечно же, даже ее дверной звонок выполнен в тематическом стиле, потом наступает тишина. На мгновение мне кажется, что она не собирается отвечать, но затем дверь со скрипом открывается, и вот она.

Фрэнки стоит в тусклом свете коридора в фланелевых пижамных штанах и мешковатой толстовке, которая явно видала и лучшие времена. Ее волосы собраны в небрежный пучок, темные локоны рассыпаются по голове, а на лице нет макияжа, из-за чего видны темные круги под глазами и легкая краснота вокруг носа.

— Сэм? — спрашивает она хриплым голосом.

Я прочищаю горло, внезапно осознав, что не знаю, что сказать или сделать. Приглашать себя самого в дом — плохая идея, но можно же просто проверить, все ли с ней в порядке, верно?

— Я, э-э, видел, как ты вернулась. Просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо. Ты не включила подсветку, и мне это показалось каким-то зловещим.

Ее губы дергаются, но это не улыбка.

— Как… неожиданно мило с твоей стороны, — тихо говорит она, а затем оттягивает рукав толстовки и опускает взгляд. Это не та Фрэнки, которую я знаю.

— Ну, я… — Я пытаюсь разобраться в беспорядочных мыслях, роившихся у меня в голове, но ни одна из них не имеет смысла, потому что, когда я смотрю на нее сейчас, в глаза, в которых блестит сама печаль, что-то сжимается у меня в груди. Это не драматичное биение сердца — я даже не знаю, бьется ли оно у меня еще, — но пульс все равно слабый и настоящий. — Я… я должен… — Я неопределенно машу рукой позади себя, не в силах закончить, потому что она уже отходит в сторону.

— Ты можешь войти. На улице холодно.

Фрэнки разворачивается и уходит внутрь дома, а я остаюсь на пороге, зная, что последую за ней. Кажется, ее печаль пробуждает что-то и во мне. Вместо того чтобы жалеть ее, я хочу как-то ее утешить. Не знаю, когда мое беспокойство пересилило желание вывести ее из себя, но сейчас я не уйду.

Тепло в ее доме — долгожданное спасение от холода снаружи, но это не та уютная, радостная гавань, которую я ожидал увидеть. В гостиной темно, гирлянды на елке демонстративно выключены. Все выглядит как ночной универмаг, когда все разошлись.

Фрэнки опускается на диван и подтягивает колени к груди. Она обнимает их, и толстовка собирается в складки на локтях.

— Полагаю, ты пришел сказать, что я идиотка, раз поехала в такую погоду?

Я этого не говорил, но все равно пожимаю плечами, садясь в кресло напротив нее.

— Я думал, ты и так это знаешь.

Она тихо, почти горько усмехается.

— Оказалось, что из-за снежной бури отменили все рейсы. Я даже до аэропорта не добралась, не говоря уже о Бостоне.

Я медленно киваю, пытаясь подобрать нужные слова, но в голову ничего не приходит. Мне хочется протянуть к ней руку, предложить что-то, что избавит ее от мучительной боли от разлуки с людьми, рядом с которыми она чувствует себя собой. Я слишком хорошо знаю что это.

— Я должна была провести Рождество с семьей.