Я сглатываю, подношу руку к затылку и потираю его, чтобы унять жар.

— Да, — хриплю я, потому что это все, что я могу сказать. Писатель должен уметь говорить о книгах, тем более что я написал те, о которых Фрэнки упомянула. Но я, похоже, вообще не могу произнести ни слова.

Она наблюдает за мной. Я знаю, что наблюдает, потому что мое лицо краснеет все сильнее по мере того, как Фрэнки смотрит на меня и оценивает мое отсутствие реакции и неловкое поведение, которое я внезапно демонстрирую.

— Подожди. Ты его знаешь? Можешь свести меня с ними? Я бы очень хотела с ними познакомиться. Знаю, что это мужчина, но он никогда не показывает свое лицо на обложках своих книг, никогда не подписывает их. Он загадка, и если ты его знаешь, то я должна с ним познакомиться.

Не было никакой причины, по которой я никогда не показывался на публике. Когда начал писать, мне хотелось, чтобы об этом никто не знал, пока я работал в корпорации, а потом, когда все изменилось и стало развиваться, я просто чувствовал себя более комфортно за клавиатурой, чем на публичных мероприятиях.

— Я, э-э, знаю С. Б. Тейлора. — Самое скромное заявление года.

Ложка Фрэнки со звоном падает на стол, и она издает звук, от которого проснулись бы соседи.

— Не надо сейчас со мной играть, Сэм. Ты его права знаешь?

Ну вот. Ничего не поделаешь. Глубокий вдох, Сэм. У меня пересыхает в горле, и я пытаюсь сглотнуть.

— Я… я и есть он.

Я жду, пока она осознает сказанное. Девушка моргает один раз, второй. Затем издает смешок, в котором слышится недоверие. Она торопливо отводит локоны, падающие ей на лицо, и издает звуки, которые, я не уверен, можно назвать словами.

— Нет. Ты… Ты лжешь?

Прикусив губу, я качаю головой. Фрэнки прижимает руку к груди и слегка наклоняется вперед.

— Ты С. Б. Тейлор? Ты написал «Последнюю ложь» и «Первую правду»?

Я киваю.

— Да.

Она громко вздыхает и хлопает ладонью по столу, отчего дерево дребезжит, а столовые приборы стучат друг о друга.

— Эти книги меня убили. Я потом несколько недель плакала. Я только сегодня утром дослушала аудиокнигу. Это одно из моих любимых произведений.

Что-то теплое и незнакомое щекочет мне внутренности от того, что ей понравились мои работы, но я позволяю этому чувству пройти мимо и с мгновенным сожалением пробую свой уже чуть теплый суп.

— Приятно узнать, что книги об убийствах помогают отвлечься. С тобой я чувствую себя в полной безопасности.

Фрэнки берет ломтик хлеба и указывает на меня, не обращая внимания на мой комментарий.

— Формально, — говорю я, делая паузу, чтобы вытереть рот, — он умер из-за любви. Большая разница.

— О боже. Ты просто ужасен, — произносит она, но так широко улыбается, что не замечает оскорбления. — Это дико. Моя мама тоже читает твои книги. — Фрэнки смеется так, что смех разносится по всей кухне. Затем, уже тише, добавляет: — Не могу поверить, что ты держал это в секрете.

— До сих пор это не казалось важным.

— Я ужинаю с одним из моих любимых авторов. Это очень волнительно. — Она откидывается назад, а затем хватается за края стула, на котором уже сидит, и я сдерживаю смешок. — А если серьезно. Почему ты ничего не сказал?

Я пожимаю плечами и отставляю тарелку в сторону.

— Не хотел начинать разговор с фразы: — Привет, я твой сосед-затворник, и я зарабатываю на жизнь тем, что эмоционально опустошаю читателей. Это было бы слишком.

Ее улыбка становится мягче, и она подпирает подбородок руками.

— Ты и правда полон сюрпризов.

— Как я уже сказал, не распространяйся об этом.

— Но мне нравится, как ты пишешь. Над чем ты сейчас работаешь? Это секрет? Ты собираешься рассказать мне все спойлеры? Боже мой, это так волнительно. — Фрэнки говорит быстро, задыхаясь от восторга. И меня убивает то, что я не испытываю такого же волнения, как она, как было раньше.

Когда-то я бы загорелся от ее энтузиазма. И рассказал бы ей о персонажах, которые уже жили в моей голове, о сюжетных поворотах, из-за которых я не спал по ночам, о концовках, которые заставляли меня глупо улыбаться. Теперь ничего этого нет.

Я провожу рукой по волосам.

— На самом деле, — начинаю я, собираясь сказать ей полуправду и дать пустые обещания, но ее глаза блестят от неподдельного восторга, и я вдруг понимаю, что не могу солгать. — Я давно ничего не писал, — признаюсь я, и это признание давит на меня, как и всегда. — Уже много лет. С тех пор, как я переехал сюда, точно ничего не писал.

Она наклоняет голову, и ее брови смягчаются.

— Это было полгода назад, верно?

— Ты помнишь, как давно я здесь живу? — Мой голос звучит громче.

На ее щеках появляется румянец — тот милый оттенок розового, который мне так нравится.

— Таинственный сосед — англичанин, который всегда выносит мусор за миссис Клайн? Да, ты меня заинтриговал… потом я поняла, что ты ненавидишь Рождество, и мне стало не так интересно.

Я усмехаюсь.

— Значит, я проиграл из-за отсутствия рождественских гирлянд?

— Примерно так. — Она озорно ухмыляется. — Я имею в виду, кто может ненавидеть Рождество? Это все равно что сказать, что ты не любишь щенков или пироги.

— Пироги, я могу и их не любить, — дразнюсь я, просто чтобы увидеть, как ее глаза расширяются в притворном ужасе.

— Мне нужно, чтобы ты перестал разрушать мои фантазии о тебе, — шепчет Фрэнки, хватаясь за грудь.

Это пробуждает во мне интерес, а точнее, в моем члене, который дергается в штанах. Я прикусываю нижнюю губу и лениво осматриваю ее с ног до головы, прежде чем спросить: — У тебя есть фантазия обо мне, Фрэнки?

Она снова нелепо фыркает, но меня заставляет глупо ухмыльнуться то, что на смену ее обычному хладнокровию приходит смущение.

— Забудь, что я это сказала, — говорит она, обмахивая рукой свое лицом.

— Слишком поздно, — я откидываюсь на спинку стула и смотрю, как она краснеет еще сильнее. — Я сохраню эту пикантную информацию и однажды выведаю у тебя подробности.

Фрэнки вздергивает подбородок, демонстрируя ту свою черту, над которой я люблю подшучивать.

— Я никогда не расскажу тебе этого, как и ты не расскажешь, почему ненавидишь Рождество.

Затем она смеется, на этот раз тише, но ее