Все взгляды обратились к Персефоне, юной, но величественной. С приходом весны Персефона менялась, и в эту ночь ее кожа оттенка персикового лепестка сияла и волосы отливали золотом зрелых пшеничных полей, оставаясь пепельно-черными лишь на концах.

После слов Дике в зелени глаз Персефоны промелькнула тревога. Гера поправила диадему на коротких синих волосах и всмотрелась в Персефону с любопытством.

– Что ты имеешь в виду, Дике? – первой нарушила тишину Афина. Богиня в бронзе и шелке скрестила руки, холодно наблюдая за происходящим.

Дике вскинула голову.

– Персефона вмешалась в полотно судеб, переплетая нити смертных, которым не было суждено встретиться, – выплюнула она, глядя со злостью на Персефону. – Ты нарушила узор, который ткут мойры. Даже Зевс не властен над их нитью.

– Мойры, мойры… – тихо хмыкнул Гермес, лениво жонглируя золотыми монетами. Его волосы растрепались, улыбка была дерзкой. – А если они ошибаются?

– Они не ошибаются, – вмешалась Гера. – И ты, хитрец, это знаешь. Последний, кто посмел идти против их воли, сидит здесь, – она кивнула на Аида, – и весь мир тогда застыл под вечной зимой.

На этих словах даже пламя факелов дрогнуло. Аид поднял взгляд. В глазах, темных, как обсидиан, металась ярость. В отличие от других богов, Аид не сиял. Его мантия, сотканная из теней, поглощала свет. Дике подошла ближе к Персефоне.

– Что бы ты ни задумала, ты вновь идешь против равновесия. Гера права. Последний раз, когда нити судьбы были нарушены, на мир опустились холод и голод. – Она подбородком с неодобрением ткнула в Персефону. – Неужели ты хочешь, чтобы история повторилась?

– Ты не понимаешь, – тихо сказала Персефона.

Но Дике ее перебила:

– Я понимаю больше, чем ты думаешь. Союз тех двоих, кого ты решила свести, невозможен. И если ты продолжишь, равновесие мира может быть нарушено навсегда. Не стоит рисковать.

Гром прокатился под сводами зала. Зевс встал, и его голос, отскочив от мраморных стен, прозвучал как удар молнии:

– Аид! Неужели ты снова позволил этой несносной девчонке совершить глупость?

Аид медленно поднялся.

– Не смей, брат, – произнес он низким, глубоким голосом, и мрамор под его ногами задрожал. – Не смей перечить моей богине.

– Она нарушает равновесие! – крикнула Дике.

Аид шагнул вперед, и весь Олимп, казалось, потускнел под тенью его фигуры.

– Ты говоришь о равновесии? Но что есть равновесие без любви? – спросил он у Дике.

Богиня попятилась, не выдержав его взгляда. Аид поднял голову прямо и, заслоняя Персефону собой, произнес:

– Моя богиня ничего никогда не разрушает. Она созидает. Она весна в подземелье, свет в бездне.

На миг боги умолкли. Даже молнии перестали сверкать.

Он, властелин теней, сильнейший из богов, преклонялся только перед одной – той, что покорила его сердце. Царицей его тьмы. Его Персефоной.

– То, чего ты боишься, Дике, не хаос. Это называется жизнь. Непредсказуемая, безумная, неуправляемая жизнь. И часть этой жизни – любовь, – произнес Аид и крепко взял за руку свою богиню.

Гера склонила голову, будто впервые не знала, что возразить. В глубине души она уважала Аида. Он был одним из тех немногих, кто не боялся ее вспыльчивого мужа. Напротив, все боги на Олимпе в этот миг ощущали тревогу, и причиной тому был Аид. Лишь Персефона стояла рядом с ним без тени страха. Гордая, прекрасная и опасно беспечная. Как же богини ее ненавидели – и как же безумно завидовали.

Для Аида она действительно была его богиней. Он, властелин мрака, перед которым склоняются души, преклонялся лишь перед ней. На Олимпе знали: нет силы, способной противостоять Аиду, когда он защищает ту, которую любит. Поэтому Гера подняла кубок, отпила вина и произнесла:

– Да продолжится пир.

Но сразу после празднества она отправила Гермеса – быстроногого вестника богов – за Амуром и Психеей. Богам любви, предпочитающим земные страсти Олимпу, было велено восстановить равновесие и разрушить то, что замыслила Персефона.

Амур хотел было возразить, но Гера лишь улыбнулась. У нее был на него компромат[1].

Акт IV

Холодный февральский ветер развевал волосы Ирис. Перепрыгивая с ноги на ногу, девушка взглянула на время – на изящном запястье левой руки поблескивали часы Cartier из белого золота, и, судя по их стрелкам, Тристан опаздывал.

Впервые в жизни Ирис обманула бабушку: сказав, что идет на занятие к профессору Флоберу, она направилась на свидание, назначенное ею самой же, – к парню, которого мечтала увидеть и в то же время боялась. А вдруг он ей не понравится? Что, если в той подсобке, среди запаха моющих средств, она просто потеряла голову, а теперь, взглянув на него, захочет сбежать как можно дальше? К тому же этот негодник опаздывает…

«Ты скоро?» – все же отправила она сообщение. На экране высветилась только одна галочка.

«Ладно, подожду еще пятнадцать минут и пойду», – зло решила Ирис.

Тем временем Тристан сражался с толпой в метро. Некоторые поезда сегодня не ходили, и он, петляя по переходам, пытался понять, как лучше всего добраться до станции Les Invalidés, где его ждала Ирис.

– Да что ж такое! – выдохнул он, когда двери поезда захлопнулись прямо перед его носом. На табло появилось время прибытия следующего. О ужас! Пятнадцать минут!

Тристан устало потер глаза и проследил грустным взглядом за удаляющимся вагоном. Он уже безнадежно опаздывал. Поймать такси? Возможно. Но если метро встало, то на улицах наверняка пробки. И все же он решил рискнуть.

Стоило ему подняться по ступенькам, как в лицо ударил ледяной ветер. Тристан с ужасом подумал, что если Ирис действительно ждет его, то, должно быть, она уже замерзла. Он достал телефон – «нет сети».

– Черт, черт, черт! – выругался парень.

Вместе с ним выругалась и Персефона, зависшая на своем фиолетовом облаке прямо над ним.

– Чувствую вмешательство Амура, – процедила она сквозь зубы.

Бог любви, впрочем, дорожил собственной жизнью, поэтому на глаза Персефоне не показывался.

– Не переживай, Тристан, – мягко произнесла богиня, облетая его и вглядываясь в беспокойные голубые глаза. – Я теперь буду следить за тобой куда усерднее. – Она оставила на его щеке легкий поцелуй.

Тристан почувствовал, как щеку обдало жаром, и машинально потер ее. Мысли парня вертелись вокруг Ирис и их свидания. Он лихорадочно пытался придумать, как добраться до нее как можно скорее.

– Удача, – хмыкнула Персефона. – Кажется, тебе сегодня ее не хватает. Один несносный бог забрал ее у тебя, но я только что вернула.

Перед Тристаном вдруг остановился старенький желтый «пежо», из которого высунулся