Вечером, когда гости разошлись, мы остались вдвоём на террасе. Марко спал в своей кроватке, радионяня стояла рядом с нашим столиком. Ярослав держал меня за руку, глядя на звёзды.

— Помнишь наш первый танец? — спросила я.

— Конечно. Ты сказала, что я хам и наглец.

— Ты им и был.

— А сейчас?

— Сейчас ты — муж. Отец. Защитник. И по-прежнему хам. Но я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, принцесса.

Он поцеловал меня под звёздами. И я знала, что впереди у нас — целая жизнь.

ГЛАВА 36. ОТЦОВСТВО

Ярослав.

Я думал, что самое страшное в моей жизни — это пуля, летящая в голову. Или нож, который ты не успеваешь заметить. Или момент перед штурмом, когда тишина становится оглушительной, а сердце бьётся где-то в горле. Я ошибался. Самое страшное в моей жизни — это когда мой сын плачет, а я не знаю почему.

Марко было три месяца. Три месяца без сна, без отдыха, без привычной жизни. Три месяца, за которые я научился менять подгузники с закрытыми глазами, готовить смесь одной рукой и отличать «голодный» плач от «мокрого» плача и от плача «просто хочу на ручки». Я, Ярослав Северов, который командовал армией, управлял портами и убивал врагов голыми руками, теперь беспомощно стоял над кроваткой в три часа ночи и шептал: «Ну пожалуйста, маленький, ну что ты хочешь?» А он орал. И я орать не мог. Я мог только качать, носить, петь какую-то дурацкую колыбельную, которую София выучила в Италии.

София спала. Впервые за долгое время ей удалось уснуть больше чем на два часа подряд, и я готов был умереть, но не разбудить её. Она выматывалась сильнее меня: кормления каждые три часа, бессонные ночи, её тело всё ещё восстанавливалось после родов. Я видел, как она устаёт, как у неё дрожат руки к вечеру, но она никогда не жаловалась. Она просто брала Марко, прижимала к груди и улыбалась. Моя принцесса.

Я взял сына на руки — осторожно, поддерживая головку, как учила медсестра в роддоме, и начал ходить по комнате. Взад-вперёд, взад-вперёд, как маятник. Половицы скрипели под моими шагами. За окном горели огни порта. Я думал о том, что война закончилась, но бизнес остался. Порты, контракты, новые партнёры. Дэн докладывал, что люди, стоявшие за Корсаро и «Вдовой», затаились, но не исчезли. Они ждали. Всегда ждали. Но сейчас, в три часа ночи, с орущим младенцем на руках, я не думал о них. Я думал только о том, как успокоить сына.

— Ну что ты, маленький, — шептал я, прижимая его к груди. — Папа здесь. Папа никуда не уйдёт. Всё хорошо. Всё спокойно.

Он не успокаивался. Его крошечное тельце напрягалось, кулачки сжимались, личико краснело. Я проверил подгузник — сухо. Предложил бутылочку — отвернулся. Попытался снова запеленать — вырвался.

— Болит что-то? Животик? Зубки? Что, Марко, что?

Тишина в ответ. Только плач. Я закрыл глаза и начал вспоминать. Отец. Вадим. Как он вёл себя со мной? Никак. Он не держал меня на руках. Не пел колыбельных. Не менял подгузников. Он вообще не появлялся в детской — это была территория нянек и матери, пока она не ушла. Он учил меня драться, стрелять, убивать, но не учил любить. Я не знал, каково это — быть отцом, потому что у меня его не было. Был только командир, тренер и судья в одном лице.

И теперь я стоял посреди спальни с орущим младенцем на руках и понимал, что у меня нет инструкции. И я не хочу быть таким, как он. Я хочу быть лучше.

Я прижал Марко к своей груди — к медведю, которого он ещё не мог разглядеть, но уже чувствовал тепло. Начал напевать. Не колыбельную — я не знал слов. Какую-то мелодию, которую слышал в детстве по радио. Голос у меня был хриплым, тихим, не приспособленным для пения. Но я пел.

И он замолчал. Просто затих. Его головка прижалась к моей ключице, кулачки разжались, дыхание стало ровным. Я продолжал напевать, боясь остановиться. Мы ходили по комнате ещё минут пятнадцать, пока он окончательно не уснул.

Я осторожно положил его в кроватку. Укрыл одеяльцем. Постоял над ним, глядя на крошечное личико, на тёмные ресницы, на грудную клетку, которая равномерно поднималась и опускалась. Мой сын. Моя кровь. Моя надежда.

— Я не подведу тебя, — прошептал я. — Клянусь.

Я вернулся в спальню и лёг рядом с Софией. Она почувствовала моё присутствие сквозь сон и придвинулась ближе, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Всё хорошо? — прошептала она.

— Да. Спи.

— Ты пел.

— Немного.

— Я слышала. Это было красиво.

— Я не умею петь.

— Умеешь. Просто не знал об этом.

Я поцеловал её в лоб и закрыл глаза. Завтра — снова дела, порт, контракты. Дэн ждал моего решения по поводу новых партнёров с Балкан. Но это всё — не главное. Главное — здесь. В этой комнате. Моя жена. Мой сын. Моя семья.

Утро началось рано. Марко проснулся в шесть, и мы с Софией по очереди занимались им. Она кормила, я менял подгузник. Она купала, я одевал. Это был танец, который мы выучили за три месяца. Иногда он давал сбой — например, когда мы оба пытались сделать одно и то же одновременно, — но мы научились смеяться над этим.

В восемь приехал Вадим. Мой отец вошёл в пентхаус с таким видом, будто это он здесь хозяин. Он постарел за последние полгода: седины стало больше, походка стала тяжелее, но взгляд оставался всё тем же — холодным, оценивающим. Он редко виделся с внуком и каждый раз, когда приезжал, я напрягался. Не потому, что боялся его. Потому что не хотел, чтобы он переносил на Марко свои методы воспитания.

— Дай мне его, — сказал Вадим, протягивая руки.

Я колебался. София, стоявшая рядом, чуть сжала мою ладонь — предупреждающий жест. Но я передал сына отцу.

Вадим взял Марко бережно, хоть и неуклюже. Держал его перед собой, разглядывая. Марко смотрел на деда огромными серыми глазами