Красиво. Слов нет. Широкие штаны, длинный приталенный пиджак и ажурная кофточка.

— Тебе не нравится? — хлопает глазами Лида. — Это цвет вишневой пенки…

Что? Сроду не слыхал о таком.

— Да какой не нравится? — чешу репу. Чувствую, в штанах оживляется пассажир. Было бы платье, я б, наверное, сдох от желания. — Ты красивая очень, — заявляю прокашлявшись. — Как звезда Голливуда.

— Вот и отлично! Я сейчас переоденусь, — целует меня в щеку. Бежит обратно в мастерскую. Закрывает дверь.

Смешная. Не видел я ее, что ли?

— Сколько с меня, тетя Люба? — достаю бумажник.

— Пятнадцать тысяч, Юрочка, — выдыхает Данькина мать и будто извиняется. Поправляет волосы, собранные в хвост. Одергивает цветастое платье.

— Вот, — протягиваю ей четыре красных бумажки. — Сдачи не надо. Такая работа дорогого стоит. А вы трудитесь за бесценок…

— Так некому тут шить, Юрочка. Клиенты все разбежались, — забирает она деньги. — Все на маркетплейсах покупают. Так проще и дешевле. Я хоть с Лидочкой душу отвела. Такая девочка хорошая, — косится на закрытую дверь. — Не упусти ее.

— Спасибо, тетя Люба, — слегка целую морщинистую щеку.

— Знаешь, я на кладбище к Даньке ходила. Так кто-то крест поломал, представляешь? Теперь новый закажу, — хлопает она по карману с деньгами.

— Нет. Так не годится, — мотаю головой. — Я сам закажу хороший памятник, теть Люб. Данька мне как брат был… И разберусь, кто у нас тут на кладбищах беспредельничает, — добавляю строго, а сам как завороженный смотрю на Лиду, выходящую с пакетом.

— Ты сама все сложила? — охает тетя Люба. — А я тут с Юрочкой заболталась, — всплескивает она руками.

— Да ничего страшного, — улыбается ей Лида. Лезет в карман за деньгами.

— Я уже расплатился, — подмигиваю ей. — Давай! — забираю обновку.

— Юр, как мы его повезем? — шепчет обалдело Лидия. — Я не подумала…

— Парням из лички отдадим, — киваю на окно, за которым стоит с включенным двигателем моя тачка.

— Вы поаккуратней, Юрочка, — крестит нас тетя Люба.

«А Данька-то на мопеде разбился», — вспоминаю я совершенно некстати. Морщусь от легкой боли в груди, перерастающей в нехорошее предчувствие.

Даньку я лет двадцать не вспоминал. По дурости разбился чувак. А вот чуйка моя меня никогда не подводила.

Выглядываю в окно. Вроде все тихо и спокойно. Улица пустая. Парни дежурят у калитки. Да и что может случится? Ко мне в Мокшанку вряд ли кто-то сунется.

Если захотят убрать, то в центре Москвы… А здесь каждая собака друг друга знает. Чужие все на виду.

— Пойдем мы. Дочку сегодня замуж выдаю, — роняю напоследок. Беру Лиду за руку и через чистенький коридор выхожу на крылечко.

— Юра, гляди, — дергает меня за руку Лида.

Но я не успеваю повернуться. Печенкой чувствую надвигающийся звездец.

Повинуясь инстинкту вталкиваю любовницу обратно в дом. Заскакиваю сам. И чувствую острое жжение в плече.

Твою ж мать! Меня, кажется, подстрелили. И где? В родной Мокшанке!

Глава 40

— Юра! Юрочка! — подхватывает меня девчонка.

Морщусь от дикой боли, раздирающей плечо. Съездили к портнихе, называется.

Натыкаюсь на испуганный взгляд тети Любы. Сейчас начнутся бабьи вздохи, мать его.

— Бинт есть? Дайте, пожалуйста. И теплую воду, — окликает ее моя девчонка. — Юра, не вздумай отключиться, — тянет к дивану.

Да какой там!

— Лида, потом… Мне туда, к пацанам надо, — словно в замедленной съемке, разворачиваюсь к двери. Делаю шаг и тут же слышу приказ. — Ни с места. Я сказала. Там и без тебя справятся.

— Да ну? — усмехаюсь, пытаясь скрыть боль.

— Я сейчас наложу тугую повязку. Остановлю кровь, — припечатывает меня строгим взглядом Лида. — Как только все закончится, поедем в больницу, — морщится, заслышав выстрелы.

— Юрочка, что же это делается? — отдав Лиде бинты, всплескивает руками тетя Люба.

— Убить меня хотят, — отмахиваюсь, как от пустяка. — Многим я глаза мозолю. Пусти, Лидуша, я пойду, — пытаюсь встать.

— Давай! Иди! Истеки кровью, Лютов. А то ты мало потерял! — топает ногой моя милая. Теперь я понимаю, в кого Анечка. Явно не в папашу.

Саня сдержанный был. Никогда голос не повышал.

— Давай я тебя раздену аккуратно, — проводит пальчиками по моему затылку, скользит вниз, по шее и заглядывает в лицо. — Юра… Ты меня слышишь? Сколько пальцев? — выставляет вперед ладошку.

— Пять, Лидуша. Все хорошо, — уверяю ее и чувствую, как меня ведет в сторону.

— Ну да. Вижу я. Давай без самодеятельности, — помогает снять футболку. — Эх, пропала твоя Гуччи, — откидывает в сторону.

Большим куском бинта, смоченным в воде, смывает кровь вокруг раны. Накладывает тугую повязку.

— Все готово, — целует меня в лоб как маленького. — У кошечки болит, у собачки болит. У Юрочки не болит, — прижимает к груди мою непутевую башку.

— Спасибо, — обнимаю девчонку за талию. — Я люблю тебя, — выдыхаю куда-то в живот. Поднимаюсь с трудом. А в глазах фейерверки.

Вот это меня долбануло. Поплыл, как баклан.

Ну да ничего… Я суку, которая на меня напала, найду и прикопаю. Всем раздам… пряников… бл..

— На вот, возьми, — протягивает мне чистую черную футболку тетя Люба. — Не знаю, подойдет ли. Но хоть до дома доехать.

— Нормально. Это же Данькина, — забираю у нее из рук кислотное безобразие. Какие-то морды жуткие, неоновые надписи. — То что надо! — натягиваю на себя. Лида помогает. Смотрит внимательно. — Может, тебе обезболивающее дать? — торопливо лезет в маленькую наплечную сумочку. Поспешно достает облатку таблеток. Пару штук протягивает мне. — Выпей, Юрочка. Нам бы до больницы доехать.

— Дома вытащим, — бодаю головой воздух. — Вон Миха едет. Яша умеет… И ты у меня… Главный доктор Айболит, — обнимаю за плечи, чуть опираюсь. Чмокаю в нос.

И больше всего на свете хочу повернуть время вспять. Догадаться. Вычислить ответный шаг Варнаса. И напасть первым. Только бы Лида ничего не видела и не слышала.

— Шеф, ты тут живой? — влетает в дом Вовка Михайлов. С пистолетом в руках, лицо от бешенства перекошено.

— Все в порядке, Вован. Живой я. Так просто не взять, — не выпуская из рук тонкое Лидино плечо, бреду к выходу.

Останавливаюсь на пороге. Опомнившись, поворачиваюсь к хозяйке дома.

— Прости меня, тетя Люба. Навел тут у тебя шороху, — прикладываю здоровую руку к груди. Долбоящер, мать его…

Любу можно было и к нам пригласить, а не самим переться в деревню. Но у меня же в башке сейчас каша с мармеладками. Птички порхают…

Отвлекся я. Дал маху. Хорошо, жив остался.

— Да ну что ты! Что ты! — утирает она слезы. — Будьте счастливы, деточки. Берегите друг друга, — осеняет нас с Лидой крестным знамением.

— Спасибо вам, — только и могу выдохнуть. Надо бы ей сказать, что мы не супруги. А