— Если я мистер Дарси, то ты, значит, Элизабет Беннет, верно?

Она снова фыркает; этот нелепый звук.

— Пожалуйста. Я с двенадцати лет была готова поставить этого угрюмого мужчину на место.

Алая жидкость окрашивает ее губы, и я снова прихожу в восторг. Эти сочные губы, покрытые вином, заставляют меня желать ее все сильнее и сильнее. Я хочу завладеть этими губами, попробовать вино с ее языка.

Фрэнки прочищает горло, и я снова перевожу взгляд на ее глаза.

— Так скажи мне, — говорит она, — ты постоянно пил чай? У тебя был твидовый пиджак? Ты говорил «пип-пип» и называл всех «господин»? О, а твой лучший друг — трубочист?

Я ухмыляюсь, покручивая бокал в руке.

— Да. Именно так. Я каждый день ездил на работу на красном двухэтажном автобусе и приподнимал котелок перед незнакомцами. А еще я звонил только из красных телефонных будок.

— Я так и знала, — усмехается Фрэнки, и я не могу удержаться от ответной усмешки. — Ну и как тебе здесь?

В ее вопросе нет назойливости, но он снова камнем ложится мне на сердце. Я медлю, водя пальцами по краю бокала.

Она слегка хмурится, не дождавшись ответа, и пристально смотрит на меня.

— Или ты не хочешь говорить о прошлом?

Повисшее после этого молчание имеет больший вес, чем сам вопрос. А может, и нет. Я избегал разговоров об этом с того самого дня, как приехал в Холли-Крик, а может, и раньше. Делиться подробностями — все равно что открывать дверь, которую я годами пытался держать закрытой. Но из-за того, как она смотрит на меня своими большими добрыми глазами, мне трудно это делать.

— Я просто хотел начать все с чистого листа, — наконец произношу я. — Всё, что было дома… напоминало мне о них.

— О них?

Я делаю глубокий вдох, и Фрэнки тянется ко мне, лениво проводя большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Это простое прикосновение так приятно, оно успокаивает меня. Ее кожа касается моей, и впервые за много лет мне не хочется отстраняться.

— Моя бывшая, — начинаю я, с трудом подбирая слова. — Люси. Четыре года назад она была… моей невестой.

Неотрывный взгляд Фрэнки заставляет меня говорить дальше.

— И Даррен, — выдавливаю я из себя с горьким смешком. — Мой лучший друг. Я застал их вместе. В канун Рождества, ни больше ни меньше. Вот тебе и клише.

Ее губы приоткрываются, и она тихо вздыхает.

— Я всю жизнь строил планы на наше будущее, — продолжаю я, глядя на мерцающий свет свечи, а не на нее. — Все рухнуло в одну ночь. Я остался в Лондоне назло себе, упрямый как черт, но на каждом углу видел их тень. А потом однажды встретил их на рынке — они шли рука об руку, как ни в чем не бывало, — и это разрушило то, что, как я думал, еще не пострадало.

Она сжимает мои пальцы, теплые и неподвижные.

Большинство людей смотрели на меня с жалостью. Как будто я был доказательством того, что бывает, когда ты слегка наивен. Но Фрэнки смотрит на меня так, будто я все еще человек. Как будто меня не определяет самое ужасное, что со мной когда-либо случалось.

— Дело было не только в том, что я потерял ее, — тихо признаюсь я. — Я потерял и его тоже. Я потерял не только невесту, но своего лучшего друга, а потом и всех своих друзей. С тех пор я никого не подпускал к себе близко.

Слова звучат равнодушно, но их тяжесть не уменьшается. Фрэнки слегка откидывается назад, не сводя с меня глаз.

— Я даже представить не могу, как тебе, должно быть, тяжело. — Я киваю.

Я просто жил в квартире на четвертом этаже с видом на Темзу. А уже в следующий миг потерял годы своей жизни и переносил коробки через порог этого дома, надеясь, что никто в Холли-Крик не причинит мне такой боли.

Я позволяю ее нежным поглаживаниям моей руки успокоить меня. Это такая простая вещь — прикосновение кожи к коже, но мне кажется, что мое тело забыло, каково это. Уже много лет никто не прикасался ко мне — ни для того, чтобы утешить, ни из любви, ни просто так, без какой-то цели. В последний раз меня держала за руку Люси, и даже это воспоминание теперь омрачено. С тех пор я лишь пожимал руки редакторам и иногда задевал плечом незнакомцев в метро. Такие контакты ничего не значат и не оставляют после себя никаких следов.

Но ладонь Фрэнки теплая, ее большой палец рассеянно двигается, как будто она даже не осознает, что делает. Это пробуждает что-то в моей груди, что, как мне казалось, оцепенело. Впервые за долгое время я не чувствую, что готовлюсь к удару.

— За последние полгода я много чего себе говорил. — Я смотрю на нее. — Например, что мне не нужны люди. Что я смогу снова писать, если просто уеду оттуда. Но правда в том, что с тех пор, как я приехал сюда, я не написала ни строчки, и мне было одиноко.

Я больше не скучаю по Люси. Уже много лет. Но боль, которую она мне причинила, въелась в меня, как дым, и ее невозможно вытравить, как бы далеко я не уезжал. Фрэнки не давит на меня, не пристает с расспросами, и это молчание кажется мне милосердием.

— Спасибо, — тихо говорю я, слегка сжимая ее пальцы.

— За что? — спрашивает она с теплотой в голосе.

— За то, что не относишься ко мне как к сломленному. — Я встречаюсь с ней взглядом. — Большинство людей так и делают.

Ее губы едва заметно изгибаются.

— Ты не сломлен, Сэм. Ты прошел через ад, но ты все еще здесь.

Правда в ее словах звучит тихо, отдаваясь эхом в тех местах, которые, как я думал, давно мертвы, но она подобна лучу света, пробуждающему что-то внутри меня. Словно дверь, открывающаяся в темной комнате. И причина этому — Фрэнки.

Фрэнки

Может быть, в этом году ты попробуешь что-то новое

Впервые с тех пор, как я познакомилась с Сэмом, я не чувствую себя рядом с ним в опасности. В его честности есть что-то такое, что я не могу воспринимать как должное. Быть открытыми с людьми непросто, особенно если вы почти не знакомы с городом, но сегодня мне каким-то