— Она всего лишь стриптизерша, Энцо. Гвидо был занят и не смог провести прослушивание. Я как раз проходил мимо, когда услышал, как Амадео говорит ей, что все отменяется, вот и предложил помощь.

Мои кулаки сжимаются от одной мысли о том, что Гвидо мог бы смотреть ее танец вместо меня. Энцо это не упускает.

— Не похоже на Гвидо, — ворчит он, бросая на меня испытующий взгляд. — И на тебя тоже.

Энцо — мой кузен, правая рука и самый близкий человек. Только он может позволить себе так открыто сомневаться в моих словах, но он уже на грани того, что я готов терпеть.

Скалюсь на него, и он поднимает руки, в знак капитуляции, пока продолжаем пробираться сквозь лабиринт коридоров и залов Firenze.

— Извини, — бормочет он. — Просто хочу, чтобы ты сосредоточился на встрече, учитывая, что поставлено на кон.

Он смотрит на меня с напряженным выражением лица.

— Тебе не нужно напоминать мне, что поставлено на кон, Энцо. Я шел к этому всю свою жизнь. И прекрасно понимаю, что может значить эта встреча для меня. Для нас.

Он кивает, принимая мои слова без сомнений. Энцо самый верный ублюдок на всем белом свете. Он бы ради меня сделал все. Его беспокоит мое внимание, потому что здесь нет места для ошибок.

— Напишу Амадео, чтобы он отвел ее к остальным танцовщицам, — говорит Энцо, и я лишь хмыкаю в ответ, не дав ему больше никакой реакции.

Вдали от Мелоди, я, наконец, могу мыслить ясно впервые за последний час.

Она врет. Ее настоящая причина устроиться на работу в Firenze не та, о которой она говорит. Обычно я читаю людей как открытую книгу, но она загадка.

Причина ее лжи может быть самой банальной: она сбежала от парня-абьюзера. Судя по тому, что я слышал, с другими стриптизершами такое случалось не раз. Она ясно дала понять, что ей нужны деньги, и не проявила интереса ни к чему другому, так что эта версия вполне правдоподобна.

Но она также может быть шпионкой. Засланной. Убийцей. Или кем угодно, с единственной целью: разрушить Фамилью.

Я знаю это. И все равно все, о чем могу думать — это как не дать ей выйти на сцену и трясти своей восхитительной задницей перед кем-то еще.

Энцо прав, что беспокоится. Я полностью скомпрометирован. Она была еще более опьяняющей, чем себе представлял, а я, черт возьми, представлял это не раз. Тело, в этом убийственном костюме. Потрясающие длинные ноги. Лицо, которое преследует меня во снах. Пухлые губы, о которых мечтал, представляя, как они раскрываются вокруг моего толстого члена.

И ее волосы.

В горле застрял ком, когда вспоминаю густые каштановые локоны, свободно ниспадающие по спине. Накрутив их на кулак, отчасти исполнил фантазию, которая пульсировала во мне с того самого момента, как ее увидел.

Она еще прекраснее, чем я помнил.

— Готов? — спрашивает Энцо. Я киваю, и он толкает дверь.

Эмилиано Марчезани стоит на краю крыши, спиной ко мне, засунув руки в карманы, и смотрит на панораму города. Солнце клонится к закату, раскрашивая небо над Лондоном розово-оранжевыми красками. Мое любимое время суток.

— Эмилиано, — окликаю я, и он оборачивается. Кивает своим охранникам, и те отступают подальше, не теряя его из виду.

— Маттео. Ты опоздал.

— Прошу прощения. У меня были дела.

Он переводит взгляд через мое плечо на Энцо, что идет за мной.

— Поговорим наедине.

— Нет, — отвечаю я, подходя ближе. Протягиваю руку. — Энцо остается.

Он смотрит на мою руку, потом снова на меня.

— Ты заставил меня прийти одного.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой.

— Потому что я не доверяю никому из твоих людей. Энцо я доверяю свою жизнь и твою.

Старик задерживает взгляд, специально долго не отвечая на рукопожатие — это демонстрация силы. Я не против поиграть в эту игру, если это нужно. Наконец, он кивает и крепко пожимает мою руку.

— Что за тайны и интриги вокруг этой встречи? — спрашивает он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Полагаю, твой отец не был бы в восторге, если бы узнал об этой встрече. Как и твой брат.

Моя челюсть напрягается при упоминании этих двоих.

— Не были бы, — усмехаюсь я. — И ты им не сказал. А это значит, что тебя как минимум заинтересовало то, что могу предложить.

Бровь Эмилиано едва заметно дергается — первая трещина в его маске. Он жестокий и бесчувственный человек. Перейти ему дорогу, значит подписать себе приговор.

— Я слушаю.

С самого детства жизнь была выживанием. Мой отец был жестоким ублюдком, а брат научился у него быть садистом. Он наблюдал и учился. На мне.

Годами я был его тренировочной куклой. Он использовал меня, мое тело, чтобы оттачивать любимые методы пыток. Я все надеялся, ждал, молился, что кто-то поможет. Что взрослые вмешаются и спасут меня.

Но помощь так и не пришла.

Воодушевленный, по сути, полной безнаказанностью, которую ему позволили, Рокко становился все более жестоким и диким. У него было все, чего можно пожелать: власть, влияние, навыки использовать страх как оружие. Он был наследником, а я запасным вариантом. Я должен был остаться для него незаметным, забытым, как это часто делали наши родители. Но он был одержим тем, что принадлежало мне. Хотел все. Без разницы, что именно.

Когда мы подросли, его методы изменились. К семнадцати годам я стал крупнее и сильнее его, так что физическое насилие больше не работало. Тогда он прибегнул к более изощренным способам пыток.

В восемнадцать у меня появилась девушка Сюзанна. Мы были вместе меньше недели, когда я вернулся домой в последний день учебного года и нашел ее мертвой в своей кровати. Перерезанное горло, повсюду кровь. Я до сих пор не могу стереть из памяти образ, как Рокко трахал мертвое тело, а белые бедра яростно шлепали о ее плоть.

Он обернулся ко мне с безумным выражением на лице, облизывая губы и сказал: — Она звала тебя все то время, пока я ее убивал.

Рокко смотрел на меня, продолжая осквернять ее, не желая упустить ни одной моей реакции. Это то, что его всегда мотивировало, — колоть и тыкать, пока он не найдет слабое место, которое искал.

Потому что, сколько бы он меня ни