Я не знаю, который сейчас час во Франции, день там или ночь, но не важно, я посылаю сообщение Летисии, чтобы поделиться новостью. Она говорила со мной очень сухо, когда я сказала ей о поездке в Канаду, но я ее знаю: в глубине души она ждет и надеется на объяснение.

Маму удочерили. Муна не ее биологическая мать. Ее настоящую мать зовут Габриэль, она нездорова, думает, что маму зовут Луизой. И она живет здесь, с ними.

Жестоко вываливать все вот так, но ничего не поделаешь. Я долго думаю, но в конце концов отправляю сообщение как есть.

Долго ждать не приходится – телефон звонит.

– Летисия?

– Если это шутка, то не смешно! Я с минуты на минуту жду пациента на удаление зуба мудрости, так что лучше не нервируй меня.

По крайней мере, я не потревожила ее среди ночи, уже что-то. Моя сестра просыпается злой, как собака, если ее разбудить.

– Уверяю тебя, это не шутка. Мама случайно выяснила после похорон Муны, что та ее удочерила.

Я рассказываю всю историю и, хотя нас разделяют тысячи километров, чувствую, как на другом конце она понемногу тает.

– Мне и в голову не могло прийти, – произносит она. – А я-то до сих пор отказываюсь с ней разговаривать, какая же я бессердечная!

– Ты не могла знать. Это она решила все от нас скрыть и смирилась с последствиями этого решения, хотя страдала так же, как мы, насколько я поняла.

– Она рядом? Можешь передать ей трубку? Я должна извиниться…

– Э-э, я не знаю, который сейчас час во Франции, но…

– Около полудня.

– Ага, а здесь пять часов утра. Не самый лучший час для извинений, тем более по телефону. Перезвони ей через несколько часов.

– А эта… Габриэль? Какая она? Приятная?

– Трудно сказать. Она очень слаба и уже несколько месяцев страдает болезнью Альцгеймера. Она больше не узнает маму и принимает ее за одну из своих соседок в детстве, некую Луизу. Мама сказала, что прогнозы врачей пессимистичны и ей, скорее всего, осталось жить несколько месяцев. Она хочет быть с ней до конца, так что до тех пор не уедет из Канады.

– Можно понять. Ты скажешь ей, что я ее целую и скоро позвоню?

– Положись на меня. Я бы хотела, чтобы ты была здесь, Лети. Ты скажешь Жюльену?

– Разумеется. Он точно удивится.

– Но, как хороший психолог, он знает, как с этим справиться. Ему, пожалуй, даже будет интересно. Я думала сегодня ночью, может, нам всем стоит приехать сюда на Рождество? Мы давно не собирались всей семьей.

– Посмотрю, получится ли у меня, но ты права, это хорошая возможность начать все заново.

– Мы еще поговорим, когда я вернусь. Иди удаляй зуб мудрости!

На кухне меня ждет плотный завтрак. Еще нет восьми часов, но мама уже одета и, судя по заставленному едой столу, давно стоит у плиты.

– Доброе утро, родная! Надеюсь, ты проголодалась. Я не могла уснуть и решила заняться готовкой. Блины с кленовым сиропом, жареные яйца, бриошь и булочки с шоколадом, фруктовый салат, тосты…

– Все выглядит так вкусно!

Я сажусь, и она ставит передо мной тарелку, которая вмещает порцию на двоих. Мама широко улыбается мне. Ее лицо куда спокойнее, хотя вряд ли она спала. Я представляю, какое облегчение она испытала, поделившись своим секретом.

Я откусываю половину блина, намазанного маслом, и едва не теряю сознание от того, так это вкусно.

– Кстати, я говорила по телефону с Летисией. Она просила передать, что целует тебя и скоро позвонит.

– Правда?

– Да. Она сердилась на тебя, как и я, потому что не понимала, в чем дело.

– Я не должна была уезжать вот так, ничего не сказав вам. Если бы я догадалась…

– Ты же знаешь, как говорится, «а что если»…

Это я-то произнесла? Я, вечно оглядывающаяся назад и задающаяся вопросом, что было бы, прими я другое решение? Наверное, кленовый сироп подействовал на мозги. Слишком много сахара.

После обеда, когда на несколько часов приходит сиделка и позволяет маме отдохнуть, она предлагает мне пойти подышать чистым канадским воздухом и полюбоваться природой, которую я видела на картинах в коридоре.

Закутавшись как следует в теплое пальто для канадских холодов, которое мама почти насильно всучила мне, и обувшись в высокие сапоги на меху, я прогуливаюсь с ней по берегу озера Каролин. От пейзажа захватывает дух. Горы с заснеженными вершинами, ели вокруг озера, вода, блестящая под солнцем ясного ноябрьского дня. Холодный воздух колет мои покрасневшие щеки, изо рта вырывается пар при каждом выдохе, но от спокойствия окружающей картины по телу разливается мягкое тепло. В озеро выдаются понтоны, мы идем по одному из них и в конце присаживаемся, свесив ноги над почти бирюзовой водой, в которой отражаются горы.

– Красиво, правда?

Я так взволнована, что не могу найти слов. Я, жительница большого города, влюбилась в уголок природы.

– Очень. Это просто великолепно.

– Еще год назад я часто приходила сюда с твоей бабушкой. Пока она была в здравой памяти. Она не могла долго ходить, я сажала ее в инвалидное кресло, и мы подолгу оставались здесь, любуясь пейзажем. Она рассказывала мне про свою жизнь, про все эти годы, которые прожила без меня, никогда меня не забывая. Мы столько времени провели вместе, что все персонажи этих историй стали мне близки, будто я знала их лично. Мама умела рассказывать так живо. Если бы не болезнь… Я уверена, что ты полюбила бы ее.

– Она никогда не пыталась тебя найти? Узнать, как ты живешь?

– Нет. Иногда ей этого хотелось, но она не знала, с чего начать. Ей было шестнадцать лет, всем занимались ее родители. И потом, она боялась. Моей реакции, того, что я ее оттолкну.

– У тебя есть братья или сестры?

– Увы, нет. Как в этой жизни, так и в другой[27] я единственная. И если с Муной причина очевидна, то с Габриэль все сложнее. Она чувствовала, что не сможет полюбить другого ребенка, зная, что ей пришлось бросить меня. Можно сказать, конфликт интересов. Она сама решила больше не быть матерью.

– Мне очень жаль. Тебя это не утешит, но мне искренне жаль.

– Что поделать. За эти три последних года я прошла через все стадии принятия. Я долго злилась, а потом, как это бывает, злость ушла. Я была с матерью долгие месяцы, мы пытались