– Я хотела бы увидеть хозяина.

Молодой человек встает с покорностью лунатика. Он возвращается через три минуты с мужчиной, чью внутреннюю тонкость сразу не разглядишь, но животик и пышущее здоровьем лицо позволяют предполагать лучшее. Мужчина смотрит равнодушно и не здоровается, встает за стойку бара, протирает две разделочные дощечки и длинный нож в безразличном молчании, в котором Инес усматривает недоверие и даже скрытность.

– Я ищу Чао.

Она ничего не может с собой поделать, сквозь эти простые слова прорывается мольба, и теперь ее боль принесена на алтарь этого Будды с многозначительной улыбкой, который выдерживает долгую паузу, прежде чем сказать:

– Приходите завтра в это же время.

Когда он предлагает Инес попробовать их «фирменное блюдо – дораду с сычуаньскими специями», его звучный голос становится даже властным. Инес ничего не слышит: ни крика, вырвавшегося у нее при мысли, что вернется ее любовь, ни предложения шефа, который смотрит на это раненое животное и думает, что женщина губит свое здоровье. Поняв, что она не попробует его дораду, он откашливается и предлагает ей стакан воды, от которого она отказывается тревожным жестом.

Она уходит нетвердой походкой, даже не поблагодарив его, – жизнь продолжается, по крайней мере еще несколько часов.

А что же Чао? Он бежал. Расстояние и молчание показались ему необходимыми, чтобы избежать разрыва, которого он не хочет. Вернуться в Китай? Это стало для него невозможно. Остаться в Париже? Да, конечно. Чудесное «да» любви заглушает все другие звуки. Но эта усталость, роскошным одеялом окутывающая его днем и ночью и зачастую сопровождающаяся головокружением, больше не оставляет его. Ему нужно, как учила его мать, дать отдых ходоку, стерев все следы пройденного пути, схорониться в надежном месте, как больному животному, в ожидании более благоприятного сезона, который настанет, и скоро. Инес поймет, наверняка поймет, она знает, она будет ждать его и не даст слабины, они не могут иначе – ждать друг друга им на роду написано.

Назавтра в шесть вечера Инес снова идет к Месье Суши, дрожа от гнева, но уже вооруженная разочарованием, которое предвосхищает с ночи. Дядя, если это действительно он, наверняка предупредит Чао, а тот, раз уж решил с ней расстаться, не захочет ее видеть. С порога приказчик приглашает ее пройти на задний двор и подняться по винтовой лестнице в квартиру смешливого Будды.

Чао сидит на диване перед телевизором с выключенным звуком. На столе на некотором расстоянии друг от друга стоят две крошечные чашечки; Чао встает, подходит к Инес, но не прикасается, приглашает ее сесть рядом на диван, медленно льет горячую ароматную воду в чайник, не спеша принюхивается к листьям в коробке, предлагает ей сделать то же самое. Чайная церемония, которую она уже полюбила, возобновляется, словно ничего и не случилось. Потом Чао встает, выключает телевизор, возвращается к ней и крепко сжимает ее руку, так крепко, что она просит его прекратить. Инес надеется услышать звук его голоса, но он молчит.

– Почему, почему, почему? – Никаких других слов не находится у Инес, запретившей себе радоваться. – Почему ты сбежал?

– Это ты так говоришь. Пей, пожалуйста, чай остынет.

– Тогда что же ты сделал?

– Пей, любовь моя. Я ушел, но я не покинул тебя, мне надо было побыть одному, отдохнуть. Еще и потому, что…

Инес перебивает его – грубо, как человек, который, теша себя иллюзией, будто слушает, а на самом деле хочет лишь одного: как можно скорее прийти к выводу.

– Ты не подумал, как мне больно? Ведь ты даже не дал себе труда объясниться! Ты же знаешь, что я все могу понять, что, даже когда я не понимаю, что-то во мне, то, что сильнее разума, пасует. Почему ты подверг меня такой пытке? Ты трус: из-за твоего молчания я утонула в грязном болоте, я искала тебя день и ночь. Я бежала из дома, от семьи, я думала, что ты умер. Но в глубине души я знала, что это неправда. Ты оказался монстром равнодушия и гордыни, как я и боялась.

Чао выслушивает обвинительную речь, стараясь не прерывать этот поток гнева и стыда; лицо его любимой женщины стало серым, он никогда ее такой не видел. Дрожащими пальцами он берет чашечку с чаем, доливает в чайник воду и глубоко вдыхает, глядя в пол, явно смущенный.

– Сразу после нашей последней встречи я проснулся с тем же головокружением, которое помешало мне работать в прежнем ритме в Пекине. Без видимых причин я упал с кровати и поранился о ночной столик. Я позвонил моему доктору в пекинскую больницу, и он немедленно предупредил моих родных. Мать и Шушу просят меня вернуться как можно скорее. Они очень тревожатся о моем здоровье и от этого страдают еще сильнее, чем от того, что меня нет рядом с ними. Мать взяла с меня обещание не оставаться одному в квартире, а Шушу справился о цене билетов на самолет. Вернувшись в ресторан, я как будто вернулся на родину, не поддавшись их давлению. Я хотел позвонить тебе, но не мог.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду. Отдыхаю. Я дал себе время, чтобы прийти в себя, любовь моя. Я знал, что мы скоро встретимся.

– Почему ты так жесток?

– Или так доверчив? «Мягкое побеждает твердое, слабое побеждает сильное»[43], я дал тебе волю найти меня и смягчиться. Я знал, что мы отыщем дорогу, ты и я, мы с тобой теперь в одной связке. Конечно, мы воспринимаем гору по-разному, но мы вместе на этих крутых тропах, и не принадлежащая нам вершина манит нас. Как ты можешь сомневаться?

Чао встает, чувствует, что она не понимает его слов, и, положившись на правду желания, целует ее.

– Идем, выйдем на улицу – нам нужен воздух.

В их спокойной и торжественной поступи есть что-то от древнего культа. Оба знают, что им уже не уйти от жестов и шагов, которые ведут их к оконечности острова Сите, в сквер Пылкого Любовника, туда, где благодаря живительному присутствию воды свершится союз их беспокойных сердец. Чао садится и смотрит на Сену, а Инес, пытливо вглядываясь в его лицо, спрашивает:

– Кто ты, любовь моя?

Инес не спешит, она смягчилась. Она сознает наивность своего вопроса – «знание», которое она рассчитывает получить, похоже на отношение винодела к вину, происхождение которого ему неизвестно. Инес пытается уловить, из чего «состоит» этот уверенный в себе мужчина, в глубине глаз которого живет изрядная доза горя. Чао понимает, что этот вопрос требует от него не ответа, а рассказа, его рассказа о том, о чем