Ковра звездного неба теперь не видно, сейчас в Салту-Бониту постоянно идет дождь. Или, по крайней мере, дождь идет каждый раз, когда с Габриэлем случается что-то важное. Нет. Дождь идет каждый раз, когда в любви происходит что-то важное. Звучит как строчка из книги. Не из любовного романа, а из более серьезной, взрослой книги.

Я звоню в дверь дома, где живет парень, у которого самая красивая улыбка на свете, но никто не открывает. Я звоню снова и снова. Кажется, дома никого нет. Я сажусь на порог, не зная, что делать дальше. Я была настроена очень решительно, выучила наизусть все, что скажу ему, и даже не подумала, что его может не оказаться дома. Уже почти десять часов вечера. Дождь усиливается. В горле снова появляется ком. Не хочу плакать сейчас. Не сейчас. Вдруг я слышу знакомый звук и вижу мопед Габриэля. Он пытается заехать в гараж, и я загораживаю ему путь.

– Габи, пожалуйста. Выслушай меня. Две минуты.

Молчание. Я слышу только шум дождя и стук своего сердца. Он тоже слышит? Нужно сказать что-то еще.

– Нам надо поговорить.

Он не смотрит на меня и отвечает так, словно разговаривает с госпожой Карлотой или любым другим покупателем:

– Не хочу промокнуть.

Парень с красивой улыбкой больше не улыбается. Вместо этого из его левого глаза скатывается слеза. Я перестала завидовать чувствительным и сентиментальным людям из Салту-Бониту. Потому что я теперь тоже одна из них. Слеза Габриэля заставляет заплакать и меня. Я плачу и не знаю, что сказать. Габриэль не реагирует. Он смотрит прямо мне в глаза и продолжает плакать.

– Я сделала то, что сделала, потому что в тот вечер увидела тебя с Милой. Она ехала с тобой на мопеде.

– С Милой? Я подвозил ее, Лола. Иди сюда, ты что, никогда не верила, что ты мне действительно нравишься?

― Нравлюсь?

Конечно, этот вопрос остается без ответа. Габриэль ставит мопед в гараж, возвращается, проходит мимо меня и идет к дому. Когда он начинает закрывать дверь, у меня вырывается:

– Габи, пожалуйста, оставь это ребячество, выйди и поговори со мной!

Он грустно улыбается и отвечает:

– И это говорит маленькая девочка, которой все еще нужен плюшевый мишка, чтобы заснуть.

После этой реплики Габриэль закрывает дверь. Я жалею, что пришла сюда, и, рыдая, иду на ферму. По дороге думаю, что сейчас разыгрывается та самая часть фильма, когда девушка находит в себе силы все изменить. Поэтому она вытирает слезы, собирает чемодан и едет в аэропорт. Когда самолет уже готовится к вылету, появляется раскаявшийся молодой человек, улыбается, и они целуются. От этой глупой мысли я плачу еще громче. Потому что не похоже, что в конце я буду вздыхать от счастья. Потому что здесь, в Салту-Бониту, нет чертова аэропорта.

Задай им жару, Худышка!

Прошлой ночью я спала на диване в гостиной. Наверное, я слишком устала или была не в настроении тащиться в спальню. Я просыпаюсь от истерического крика брата:

– Мама, в МОЕМ гамаке спит незнакомый дядя!

Открываю глаза и вижу, что комната полна лохматых мужчин в одежде цвета хаки, спящих в разных углах. На стульях валяются носки, рюкзаки, фляжки. Я пытаюсь понять, что происходит, но не могу. Вдруг я замечаю в дверном проеме рыжеволосого мужчину, который ест огромный кусок арбуза, и бегу к нему.

– Дядя!

У Маркуса Крокодила самая красивая улыбка на свете. Вернее, его улыбка занимает по красоте второе место. Кому принадлежит первое, вы уже знаете, верно? Я понятия не имею, любит ли мой дядя сахарную вату, но он умеет обниматься, как никто другой. И я теперь тоже умею обниматься. Как я это поняла ― для меня загадка. Но обниматься ― это хорошо.

– Доброе утро, Худышка! Помню, в твоем возрасте я тоже засыпал на первом попавшемся диване и просыпался часа в четыре дня.

В комнату входит мама, она несет остатки наших бутербродов с сыром.

– Признайся, Крокодил, ты до сих пор спишь, где попало, и проснулся только потому, что нас напугали твои товарищи по экспедиции. Спорим, если им позволить, они проспят до восьми вечера!

Я снова смотрю на этих лохматых мужчин ― теперь я знаю, что это друзья моего дяди. Они все разные. Разные и свободные, как часто говорит Крокодил.

– У них не получится проспать до восьми вечера, потому что скоро мы снова отправимся в путь. Который час, Лола? «Сеньор Фасоль» уже открылся?

Я смотрю на свои водонепроницаемые часы с цветным браслетом и прихожу в ужас. Я опаздываю на тренировку.

– Да, думаю, «Сеньор Фасоль» уже открыт.

Я хватаю бутерброд с сыром, который мама оставила на столе, и бросаюсь на веранду, чтобы найти сухой купальник ― эта задача кажется невыполнимой. Пока я бегаю по дому и собираю рюкзак, я разговариваю с дядей.

– Дядя, подожди, пока я вернусь, мы ведь даже не поболтали. А лучше сходи и посмотри нашу тренировку по плаванию в муниципальном бассейне. Это открытая тренировка.

Дядя не отвечает и продолжает сплевывать арбузные косточки прямо на пол. А вот мама, кажется, заинтересовалась моими словами.

– Можно посмотреть тренировку? Я не знала!

Я целую дядю, перепрыгиваю через двух или трех лохматых парней, все еще спящих на полу, и не могу удержаться, чтобы не ответить маме. По ее словам, я всегда найду, что ответить.

– Да ты никогда ничего не знаешь!

Пробегая по наклонным улочкам Салту-Бониту, я рассматриваю фасады домов, которые увешаны моими фотографиями и плакатами в поддержку нашей команды по плаванию. Конечно, это заставляет меня еще больше нервничать. Женщина с седыми вьющимися волосами сидит на стуле у входа в дом. Здесь все так делают. Они сидят у дверей и наблюдают за жизнью других людей, в то время как их собственная жизнь проходит мимо. Мы незнакомы, но женщина узнает меня и радостно кивает.

– Беги, Лола. То есть, лети. Лети и выиграй для нас эти соревнования!

Я застенчиво улыбаюсь, но не отвечаю. У меня болит живот.

Фасад клуба не узнать. Не только из-за плакатов и украшений, но и потому, что теперь перед ним расставлены палатки с едой. Вернее, с одним-единственным видом еды. В Салту-Бониту люди без ума от кедровых орехов. Поэтому во всех палатках продают что-то из кедровых орехов. Здесь царит атмосфера праздника. Притом что сегодня здесь проходит всего лишь