Уже утро, и кто-то трясет меня за ногу. Это Катарина, она говорит, что если я сейчас же не встану, то опоздаю на тренировку. Эрику, должно быть, сказал ей, во сколько приходить. С каких это пор моей маме не все равно? Почему всего один звонок от Эрику превратил Катарину в мать, которой она никогда не была и не хотела быть? И вообще, откуда у него номер моего домашнего телефона?

Я собираю сумку для плавания и ухожу, не позавтракав. Все это для того, чтобы не пересекаться с мамой и Раулем и не разговаривать с ними. Я прихожу в спортивный клуб и вижу, что трибуны переполнены. Там весь город. Или почти весь. У меня перехватывает дыхание. Я ищу кое-кого глазами ― и не нахожу. Но мне улыбается Зорайде, и на какое-то время я успокаиваюсь. Моя подруга и ее родители уже вернулись из поездки, они сидят в первом ряду и смотрят на меня с пониманием. Они как будто знают, что произошло, и мне не нужно им ничего объяснять. Я иду очень медленно. Эрику замечает меня и спешит навстречу.

– Простите меня, Эрику. Знаю, я должна была предупредить и…

– Не важно, Лола. Переодевайся и бегом в бассейн, финал на носу.

– А почему на трибунах столько народу?

– Это открытая тренировка.

Открытая тренировка. Отлично. Я опускаю взгляд и иду в раздевалку. Эрику дает мне последнее напутствие:

– Сейчас ты будешь плавать кролем, на спине и брассом. А вечером снова придешь сюда, и мы отработаем остальное.

Я переодеваюсь и бегу обратно. Тренировка проходит непривычно, под аплодисменты и комментарии собравшихся. Однако пришли не все: его нет. Я никогда не тренировалась на глазах у такого количества людей. Я чувствую себя скованно, но делаю то, что должна.

Когда мы выходим из клуба, мэр вдруг говорит, что мы будем обедать у них дома. Очевидно, Катарина и Лузия хотят вспомнить тот карнавал, на котором в молодости вместе веселились. Я не знаю, как они обо всем договорились, как нашли друг друга. Предпочитаю не уделять этому слишком много внимания.

На обед «первый джентльмен» приготовил просто восхитительную тушеную треску. Когда расспросы начинают мне надоедать и за столом начинается противостояние взрослых и подростков, мэр разрешает нам доесть в комнате Зорайде. Я чувствую облегчение и радость. Это грустная радость, потому что как только мы входим в комнату с разрисованными стенами, я снова начинаю плакать. Такое ощущение, что я открыла кран, который никак не закроется. Мы обнимаемся, я рыдаю и то и дело театрально замолкаю, рассказывая подруге все, что случилось между мной и Габриэлем, пока ее не было. Зорайде некоторое время смотрит в стену, потом встает, берет красный маркер и рисует на дверце шкафа разбитое сердце. Рисует она хорошо.

– Ты знаешь, что я не из тех, кто слушает городские сплетни. Но Габриэлю тоже очень грустно. Он ходит из магазина домой, из дома в магазин. Сердцу ведь не прикажешь, правда?

– Правда.

Это все, что я могу ответить. Сердцу не прикажешь.

Прощение – большая утрата

Уже почти девять часов вечера, а я все еще в бассейне и отрабатываю баттерфляй. Эрику перестал давать мне какие-либо указания и решил просто плавать рядом со мной. Я никогда раньше не видела, как плавает мой тренер, и теперь понимаю, что он действительно крут в бассейне. Его баттерфляй ― энергичный, красивый, техничный. Мы не говорили ни о моем побеге, ни о волнении перед финалом. Мы просто плавали вместе, преследуя главную цель ― улучшить мой баттерфляй. Вернее, сделать так, чтобы он стал лучше. Эрику снимает очки.

– Теперь я хочу посмотреть, как ты плаваешь одна.

Извиваясь в воде, я проплываю половину бассейна. Тренер обращается ко мне:

– Прогресс налицо. Может, если судьи не будут сидеть слишком близко… Попробуй еще раз. Не забудь на третьей волне работать руками.

Я делаю так, как говорит Эрику. В последнее время я постоянно делаю то, что мне говорят, ― может быть, потому, что сама не знаю, что делать. Мама сказала, что я должна вернуться сюда и плавать вместе с командой, и я вернулась. Тренер сказал мне поднимать руки на третьей волне, и я их поднимаю. И вот, между двумя вдохами, во мне просыпается еще одно детское воспоминание. Я поддаюсь этому импульсу и силюсь вспомнить еще что-то. Потому что я больше ничего не могу с этим поделать.

* * *

Мне, наверное, года три, я сижу около закрытой двери родительской спальни. Из комнаты доносятся сердитые крики и грохот закрываемых ящиков. Я собираю пазл с медведем и время от времени испуганно замираю от маминых криков.

«Тебе не надо ничего понимать! Тебе надо собрать чемодан и уйти!»

Молчание. Вдруг раздается голос плачущего человека. Тот самый голос, который я привыкла слышать на кассете и в других воспоминаниях. Это голос отца, он звучит очень грустно и взволнованно.

«Я не могу вот так просто уйти, Катарина. А как же дети? Как же Лолочка? Может быть, мы поговорим завтра, когда ты успокоишься?»

«Поговорим когда-нибудь потом. Сейчас я не могу. Пожалуйста, уходи».

Дверца шкафа снова с грохотом закрывается, на этот раз еще громче. В пазле с медведем не хватает детали. Я слишком маленькая, чтобы понять, из-за чего ссорятся родители. Я была слишком маленькой. Значит, мама выгнала папу из дома?

«Однажды ты пожалеешь об этом, Катарина. И прибежишь просить прощения».

«Прощения, Родригу? Прощение – это большая утрата».

Дверь спальни с шумом открывается.

* * *

Я прекращаю плыть и смотрю на Эрику.

– Что такое? Стало лучше, но у тебя еще не все получается.

Я вылезаю из бассейна и ничего не говорю тренеру.

– Лола, мы еще не закончили. Ты куда?

Нужно что-то ответить. Бледная, как полотно, с целым ворохом внезапно всплывших воспоминаний, я импровизирую на ходу:

– Завтра я приду за два часа до тренировки. Обещаю.

Я принимаю душ, но голову не мою, очень быстро одеваюсь и бегу домой. Ладно, я расскажу вам о причине такой спешки. Воспоминание о ссоре родителей натолкнуло меня на одну мысль. Эта банальная идея могла бы возникнуть у меня и раньше. Но в моем возрасте все непросто. Подростковые причуды, понимаете? Вы же знаете, что это такое. Я собираюсь попросить у Габриэля прощения. Как все просто. Потому что