– Забудь меня.

Последние слова Габриэля не выходят у меня из головы. Он ушел и оставил меня здесь одну. Рано или поздно все тебя покидают. Небо затянуто тучами. Начинается дождь. Сильный, холодный, беспощадный. Я прохожу мимо подростков, поспешно прячущихся в машины, и иду в сторону фермы. Иду медленно, на автомате. Я как будто потеряла способность управлять своим телом. Стараюсь не думать о случившемся. Хочу забыть это. У меня в горле снова появляется железный шар, но теперь он с шипами. Он ранит, как колючая проволока. Я иду и несу в себе эту боль. Я хочу все забыть. И чтобы все забыли меня. Тогда и я забуду.

Не знаю, сколько времени у меня заняла обратная дорога. Я больше вообще ничего не знаю. Я просто не хочу идти в дом, не хочу проводить ночь в одиночестве и страхе, пытаясь выкинуть из головы воспоминания. Те воспоминания, которых у меня нет, и те, которые я не хочу переживать снова.

Когда я открываю ворота фермы, меня ждет сюрприз. Кошки Зорайде сидят перед домом и ждут меня. Они смотрят на меня, входят вместе со мной в дом и сопровождают меня в комнату. Опять же, я не знаю, кто сказал, что кошки не способны испытывать и выражать эмоции. Потому что питомцы Зорайде смотрят так, как люди, которые все понимают. Наверное, кошки пытаются сказать, что подобные ситуации случаются со всеми пятнадцатилетними девушками, когда они впервые в жизни влюбляются и разочаровываются. Еще я не знаю, почему и как кошки оказались здесь именно в тот момент, когда я больше всего в них нуждалась, но, по-моему, в этом замешана моя подруга, ведь настоящие друзья, даже находясь далеко, чувствуют, что их друзьям нужна помощь. Или это очередная странность из тех, что так часто происходят в этом городе? Для меня это не имеет большого значения. Честно говоря, мне вообще все равно. Я лежу в кровати, а кошки смотрят на меня так мило, что со мной, наконец, случается то, что уже много раз должно было случиться после второго сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Я плачу.

Вот бы ты был здесь

Автобус долго не может выехать из города. Он проезжает через все кварталы и движется медленно из-за того, что Салту-Бониту расположен на холмах. На стенах домов висят плакаты с фотографией команды по плаванию ― это фото мы сделали на последней тренировке. На некоторых плакатах ― надпись: «Плыви, Лола. Плыви!». Я задергиваю шторку на окне. Я не хочу видеть эти фотографии.

Девушка, сидящая рядом, все время смотрит на меня, как будто она меня знает. Я боюсь, что она что-нибудь спросит, но вскоре ребенок с лысой головой, которого она держит на руках, начинает плакать, и она отвлекается на него.

Я возвращаюсь домой. Я потратила последние деньги на билет и уехала, никому ничего не сказав. На самом деле, единственный человек, которому я хотела рассказать все, что произошло, и предупредить о своем побеге, – это Зорайде. Но ее тоже нет в городе. Рано или поздно все тебя покидают.

Мне больше нечего делать в Салту-Бониту. Габриэль меня ненавидит. Плавать баттерфляем у меня так и не получается, и мне нет смысла обманывать надежды всего города, будто я смогу выиграть для них соревнования. Я не смогу. Я ничего не могу сейчас сделать. Практически ничего. Но я хотя бы научилась плакать. Плакать почти так же громко и искренне, как безволосый ребенок на руках у молодой девушки, сидящей рядом со мной. Мы оба плачем. Пассажиры автобуса, наверное, думают, что им очень не повезло с попутчиками.

Я громко судорожно рыдаю двадцать минут, после чего засыпаю. Проваливаюсь в сон, словно внутрь самой себя. Когда я просыпаюсь, вся в соплях, с опухшими глазами и растрепанными волосами, автобус уже стоит на вокзале моего города. Девушки с ребенком рядом нет. Я смотрю в окно на этот серый оживленный город и не понимаю, почему я здесь. Водитель кричит мне:

– Девушка, выходите, автобус отправится обратно в Салту-Бониту через полчаса!

Я приезжаю домой, потратив более сорока минут на дорогу на метро и автобусе. Мама и Рауль ничуть не удивились моему возвращению. Скорее всего, они были уверены, что я не смогу провести все каникулы в таком маленьком городке, как Салту-Бониту. Поэтому они ни о чем меня не спрашивают. А дом остался прежним. Это грустное и тихое место, полное тщательно охраняемых секретов и разбросанных повсюду ингаляторов от астмы.

Находиться здесь сейчас особенно некомфортно. После моего пребывания в Салту-Бониту чувство, что я чужая в этом городе, в этом доме и в этой семье, только усилилось. Подошло время ужина. Я смотрю на стейк в своей тарелке, и он выглядит еще более грустным и расстроенным, чем я. Мама смотрит на меня краем глаза и пытается что-то спросить, но я не понимаю, что именно, и молчу. Тогда она поступает как обычно: улыбается Раулю и заводит с ним легкий и непринужденный разговор ни о чем.

Проходит два дня, за которые ничего не происходит. Я сижу в своей комнате и стараюсь ни о чем не думать. Правда, получается плохо. Как только мне удается скрыться от матери и брата, появляется Габриэль. Вернее, появляется Любовь. Появляется Любовь. В памяти всплывает все произошедшее с того момента, как я впервые встретила этого парня у выхода из спортивного клуба.

Я включаю кассету с папиным голосом и, чтобы отогнать мысли об этом парне, пытаюсь сосредоточиться на песне, которую папа записал для меня. Но ничего не получается. Пытаюсь смотреть кино, но все фильмы кажутся слишком глупыми. Не могу читать книги, которых у меня накопилось достаточно много: «Туманы Авалона», «Я Кристина», «Комплекс Золушки». Я слушаю самую грустную песню на свете, «I wish you were here» группы Pink Floyd, и вспоминаю ночь, когда еще не знала о существовании этой песни, а Габриэль насвистывал ее фрагмент, чтобы развеять мою грусть. Грусть переполняет меня и сейчас. Мне пятнадцать лет, и у меня в груди образовалась огромная дыра. Дыра, которая никогда не затянется. Дыра, которая поглощает меня и в которую я падаю все глубже, глубже и глубже. Сейчас я прячу голову под подушку и думаю, что предпочла бы умереть, чем чувствовать эту пустоту. Вот бы ты был здесь.

Пожизненное заключение

Сейчас три часа дня,