Десять минут мы молчим – пьем обжигающий чай, а потом я предлагаю девушке прогуляться по соседнему хутуну, который ведет к бульвару Небесного Спокойствия. Она дает понять, что согласна, слегка шевельнув нижней губой, уважительно прощается с моей матерью и следует за мной на расстоянии метра, отгоняя розовым веером сопровождающих нас мух и комаров. Она из породы белых пташек с тонкой шейкой, которые передвигаются расчетливо и осторожно, ловко избегая кусков угля, пыли и плевков, угрожающих их исконной чистоте. У нее длинные тонкие руки с острыми ноготками, желтоватое кружево вокруг талии, а весит она не больше тридцати пяти килограммов. Я замедляю шаг, подстраиваясь под ее темп, а она что-то тихо говорит о гербовых бумагах, которые показала ей моя мать, и шелестит еще тише, с довольно трогательной улыбкой: «Вы, кажется, богаты». Я оценил ее замечание, оно мне льстит. Я, как и она, думаю, что для удачного брака нужна солидная материальная база и будет благоразумно и честно поговорить о ней сразу же. Мы выходим на ярко освещенный и тихий проспект, и наша прогулка затягивается на целый унылый час. Она предлагает мне на днях познакомиться с ее родителями. Чтобы не обидеть девушку отказом, я ссылаюсь на командировку, но моя реакция тревожит меня. Решительно, я нажил дурные привычки в Париже.

Когда я вернулся домой насвистывая, мать догадалась, что ничего не вышло, и дала мне понять, что это было не в последний раз.

Второй случай, более комичный, представился благодаря одной «подруге» Шушу, из архитекторов, под тайным руководством моей матери, так как семья жила в нашем квартале. Девушка, сказали нам, владеет основами французского, и мы договорились о встрече в более непринужденной и приятной обстановке, у озера Бэйхай, напротив голубых катамаранов, раскрашенных под гигантских уток. Сидя на скамейке и уставившись на Белую ступу[24], я стараюсь не признаваться себе в том, что чего-то жду. Раздумываю, предложить ли ей прокатиться на катамаране или просто пройтись в молчании по берегу озера. Ищу лучший способ ослабить давление, наваливающееся на двух солистов подобных встреч, которыми дирижируют люди, начисто лишенные музыкального слуха. Я прождал два часа и пятнадцать минут, она не пришла. Но назавтра передала моему дяде, что у нее болел живот. Я вернулся несолоно хлебавши, с некоторым стыдом и огромным облегчением. Мать – конечно, снова разочарованная – все поняла и не стала задавать вопросов, лишь намекнула на мое пребывание в Париже: так ли красивы там женщины, как говорят?

И я улыбнулся, не глядя на нее.

Интермедия

В Париже произошло нечто столь же для меня неожиданное, сколь и желанное: я больше не бежал от взглядов, которые лишь мельком встречал, принимая, а порой и обыгрывая мои отличия. Мое лицо для французов было, конечно, странным, но такой же диковиной был мой образ жизни, моя культура, моя страна. Я был явно и правомерно иным, что усиливало во мне ощущение самости: я просто был, и этого довольно.

Уверенность в том, что мне, человеку, чтобы существовать, нужна связь лишь с самим собой, дала мне внутреннюю свободу, которую я в общих чертах определил так: «Я не обязан ни в чем отчитываться перед кем бы то ни было». В моей же стране я всегда был единственным сыном в семье с трудной судьбой, обязанным жить по китайской традиции для других, в этом случае – для близких.

II. Детство в Хутунах

Меня было два

Весна 1975 года.

Мне шесть с половиной лет.

Я прихожу в себя в больнице после того жеста, что лишил меня половины лица, и после совсем новой боли. Никто, кроме деда, не знает, что произошло. Я чувствую, что возле моей кровати кто-то есть, ухитряюсь открыть глаз – один, правый; говорить не могу. Мать гладит мои чуть припухшие пальцы, но я ничего не понимаю. Боль сначала дает о себе знать мурашками, поднимающимися из разных частей тела, потом сосредоточивается в суставах и словно ножами режет мою плоть. Что же произошло? Это останется секретом, мать так и не решится спросить у нас с дедом.

Это продолжается год. Я не плачу. Я перешел на ту сторону, где от слез нет никакой помощи, надо бороться. Я сжимаю руку матери, чтобы сказать ей, что я жив, затоплен стыдом за мою семью, денно и нощно захвачен чувством вины. Я их сын, их внук, я был радостью семьи, ее гордостью, им даже не надо было мне этого говорить, я возвращался из школы, торжествующий, все схватывал на лету. В пять часов дед готовил мне обед, мать приходила позже, к семи, а отец приезжал раз в год на Праздник весны.

За шесть лет мне сделали четыре операции и три пересадки кожи, и у меня восстановилась подвижность половины лица – той, которая практически не пострадала. Другая половина, левая, похожа на пейзаж со спящим вулканом: верхняя часть щеки вздута, а ниже идет вмятина до подбородка, который, благодаря трем пассам хирурга-виртуоза, был полностью перекроен. Я, собственно говоря, этим вполне доволен.

В больнице, сразу после несчастья, ко мне привязалась одна медсестра. Очень скоро, через пару недель, я вновь обрел дар речи, и для меня больше не было пыткой произнести несколько слов. Медсестра приходит каждое утро около шести, когда мать готовится покинуть палату, чтобы идти на работу. Она садится у кровати, целует мою руку и говорит со мной. Каждый день она приносит мне новое сокровище, ее слова просты и понятны, они действуют как бальзам на каждую из моих ран, не умаляя их и не претендуя на исцеление. И вот однажды утром она сказала мне:

– Сынок, у тебя изуродована щека, теперь тебе придется жить иначе, это произойдет само собой, естественно.

Я не понял, но почувствовал, что она знает и что она права. Эта женщина из тех, кто знает. Она знает все, и я тоже знаю, стоит ей войти в палату, по тому, как она поправляет мне подушку, знаю, что ее сердце разумно и ясно. В другой раз, когда я замкнулся в своей боли, переживая из-за того, что матери пора уходить, медсестра сказала:

– Сынок, у тебя остался только один долг перед твоей семьей: не слишком ее тяготить и сохранять улыбку. Ты научишься улыбаться так, чтобы твоя улыбка приносила им радость и гордость. Сейчас я покажу тебе,